https://pbs.twimg.com/media/EBwY4fUXkAA4ZtZ.png
ВЭНЬ ЦИН
Магистр дьявольского культа

Родовое имя: Вэнь Цин.
Имя в быту: Цин забыла его. Старательно и последовательно вытравила из памяти. Пока у нее есть А-Нин, быть кем-то еще кроме девы Вэнь и сестры слишком хлопотно.
День рождения и возраст: 7 июля. Старше А-Нина на шесть лет.
Рост:165 см.
Отличительные черты и особые умения:
Уши. Очаровательно оттопыренные и на зависть всем мальчишкам удивительно подвижные. Умение шевелить ушами не раз выручало, когда нужно было успокоить или рассмешить малыша А-Нина. Да и сейчас, левое ухо нет-нет – да дернется, выдавая высшую степень раздражения девы Вэнь.
Как у любого заклинателя есть меч, но в бою от него толку мало – Цин насмотрелась на то, что можно сделать из человека при его помощи еще во время обучения в клане Вэнь и решила, что никогда не обнажит его. А если иного выхода нет, то есть иглы - инструмент хрупкий, требующий вдумчивого и аккуратного подхода. Зато в руку ложатся как влитые и мимо цели никогда не мажут. Цин с ними куда как спокойнее.
Целитель. Если отбросить излишнюю скромность – один из лучших в Поднебесной. Там, где просто хороший целитель вырвет пациента из лап смерти, она уговорит ее отпустить добычу бережно и аккуратно, не причиняя лишней боли и сводя на нет нежелательные последствия и риски. Где тот, сдаваясь, отступит – будет бороться до последнего. Ее руки называют «золотыми» вполне заслуженно, хотя сама она считает, что ей еще учиться и учиться.
А еще она играет на сюн.


Если бы кому-нибудь пришло в голову поинтересоваться у девы Вэнь, что у нее получается лучше всего, да еще и подловить так, чтобы не дать времени на раздумья, она бы ответила – терпеть.
Цин уже и не помнит почти то беззаботное время, когда можно было этого не делать. Когда можно было плакать если больно, смеяться если весело, злиться если задевают и давать сдачи, если обижают. Цин не любит их вспоминать. Ведь за этими воспоминаниями неизменно придут другие – о дне, когда ее уютный и теплый мир рассыпался в труху, а плакать под неусыпным дядюшкиным надзором – все равно что расписаться в собственной слабости и, как следствие, никчемности. Да и А-Нин виду не подаст, но настроение ее уловит и расстроиться. А расстраиваться – вредно.
Она привыкла терпеть, так же как человек, поднимающийся в гору со здоровенным тюком на плечах, привыкает к его тяжести и почти перестает замечать.
Цин терпит с одиннадцати лет. С того самого дня, когда ее родители погибли, а А-Нин лишился половины души. Ей тогда больше всего хотелось забиться в угол потемнее и плакать, плакать, уткнувшись лицом в колени и царапая ногтями землю, пока сердце не остановится. Но тогда - было нельзя. А потом стало как-то не до слез.
Мама часто говорила, что она упрямая. А папа неизменно возражал, что это не худшее качество для целителя. Тот должен быть упрямым, если не хочет хоронить пациентов одного за другим. А после всегда добавлял, что еще целитель должен быть храбрым. Чтобы если уж придется хоронить, то делать это как должно.
Первого у Цин было с избытком, а вот со вторым… С храбростью сложилось не так удачно.
Все время, пока А-Нин пролежал в забытьи между жизнью и смертью, ее чуть ли не на изнанку выворачивало от страха. Она не могла, не имела права его потерять. И Цин терпела. Стиснув зубы и лихорадочно вспоминая, чему учил отец, и о чем рассказывала мать. Какие травы растут в лесу у подножия горы Дафань, а какие ближе к вершине. Какие целебные, а какие ядовитые. От чего и чему помогают. Как и когда собирать, как сушить и растирать, как и с чем нужно смешивать. Под какую колыбельную А-Нину спиться лучше всего. Чем и как его кормить, особенно когда он и не ест то ничего. 
Когда А-Нину стало лучше, страх отступил, и Цин с ужасом осознала – мало. Мало знаний, мало книг, мало самого уже ее клана. Того что ей осталось не хватит, чтобы помочь брату. Нужно больше, намного больше. То, что есть в больших и сильных кланах – целители, учителя, заклинатели, книги. Вот только куда им податься? Кому они нужны – горстка людей глубоко в горах с двенадцатилетней соплячкой во главе? Кто примет их с братом, кроме главы клана Вэнь?
Насчет двоюродного дядюшки Цин даже в свои двенадцать иллюзий не питала. Были бы они с братом ему хоть на ноготь мизинца нужны – он уже забрал бы их в Безночный город. Но все же они были родней. Это давало призрачную надежду, что ее хотя бы выслушают, а уже потом вместе с братом спустят с лестницы.
И Вэнь Жохань ее действительно выслушал. Не перебивая, цепко удерживая ее взгляд своим. А Цин снова подташнивало от страха, и больше всего хотелось бежать. Со всех ног, не оглядываясь и как можно дальше. Но рядом стоял А-Нин и держался за ее ладонь своей маленькой ладошкой. И Цин терпела. Смотрела дядюшке прямо в глаза и отчаянно торговалась, предлагая то немногое, что у нее было – свою верность. А потом, когда их отвели в уже их комнаты, и А-Нин уснул, все так же держа ее за руку, Цин как могла успокаивала себя, упрашивая еще немного потерпеть. А внутренний голос тихо нашептывал, что терпеть придется ох как много.
И Цин терпела. Изнуряющие практики, занятия от зари до зари, холодность и презрение окружающих. Терпела и только ровнее держала спину и выше голову. Ей не было до этого дела. Она должна была стать нужной Вэнь Жоханю. И даже больше – незаменимой. Не только окупить дядюшкины вложения, но и приумножить их во много раз. Чтобы он больше никогда не мог сказать, как при первой их встрече: «Зачем мне ты и твоя верность, девочка?»
К чести Вэнь Жоханя стоило отметить, что не смотря на свое помешательство на Иньской печати, слово свое он держал и условий сделки придерживался четко. У Цин были все книги, которые ей стоило захотеть и учителя. Сначала хорошие, а потом – лучшие. И тех и других она превзошла в целительстве, став действительно незаменимой. Именно поэтому, даже после того, как Вэй Усянь непрозрачно намекнул ей, кто стоял за бедой, произошедшей с ее родными, Цин вернулась к дяде. Не потому, что он давал ей и брату защиту. Просто, некоторые счета не могут быть оплачены, как бы горько не было по ним платить.
Оглядываясь назад, уже найдя пристанище на горе Луаньцзан, Вэнь Цин подумала, что именно понимание этого и сблизило ее с Вэй Усянем. Это и умение терпеть. Ведь мало кто смог бы вытерпеть пересадку ядра. И еще меньше – смог бы продолжить жить без него дальше. Есть родство по крови, есть по духу. А есть по терпению. Он разделили его с нею, так же как чашу вина на празднике, и стал ей близок. И точно так же, как она пошла на сделку с Вэнь Жоханем ради А-Нина, они все пошли на сделку ради Вэй Усяня. С той же призрачной надеждой, что у главы клана Цзинь чести окажется хотя бы столько же, сколько было у главы клана Вэнь.
Но было еще кое-что. То, что Вэнь Цин спрятала глубоко в сердце, в самом дальнем его уголке, то, в чем она так боялась признаться даже самой себе – она устала терпеть.
Поэтому, стоя в окружении воинов и заклинателей клана Цзинь на ступенях Башни Золотого Карпа и держа прохладную ладонь А-Нина в своей, Цин улыбалась. Потому что теперь это было можно.
Можно улыбаться.
Можно бояться.
Можно больше не терпеть.


пример поста

Сахи давно перестал давать ему сонного зелья. Еще в столице, после ночи, когда Анвар хрипел и метался на широкой кровати не в силах проснуться и убежать от преследующей его темной тени. Но сегодня, провожая гостеприимных хозяев этой затерявшейся в горах крепости и желая им добрым снов, Анвар чуть было сам не попросил смешать эму этого мерзкого на вкус пойла.
Засыпать было страшно.
Остаться одному было страшно.
Он сидел на печи, отданной ему под спальное место , и укутавшись в теплое одеяло смотрел на подрагивающее от сквозняков пламя большого факела, что тускло освещал небольшой кусочек залы рядом с ним.
Когда он снова придет? Куда сядет? О чем заговорит?
Тихий звук шагов заставил юношу вздрогнуть и вжаться в теплую стену. Сердце заколотилось где-то у горла, норовя выпрыгнуть из груди, и он не сразу понял, что шаги эти - легкие и быстрые. Так может ходить ребенок, а не взрослый мужчина.
- Спишь?
Голос был тонким, как степная былинка и звонким, как колокольчик на берегу реки. Даже громкий шепот, которым говорила его ночная гостья - то что это девочка не оставляло сомнений - не мог приглушить его мелодичности.
- Нет, - сипло ответил Анвар, сам удивляясь тому, что заговорил в ответ.
- А почему? - девочка ступила под свет факела, и стало видно, что ей от силы лет семь, не больше. Худенькая, с короткими косичками-морковками, топорщимися в разные стороны, она казалась такой хрупкой. Как фея из волшебной страны, покинувшая ее в этот зыбкий момент между сном и явью. - Ночью все обычно спят, - она нахмурилась, сводя рыжие брови к переносице.
- Ну, не все. Ты же вот не спишь.
- Я не сплю, потому что боюсь, - печально вздохнула девочка и переступила с ноги на ногу.
- И чего же ты боишься? - медленно сглотнул ставшей вязкой слюну Анвар.
- Всякого. Чудищ боюсь. Темноты боюсь. В ней они и живут.
- Чудища?
- Ага. А еще страшилы. Но страшилы - они просто пугают. Вот так - уууу! - Девочка вытаращила глаза и оскалилась, скрючив пальцы. - А чудища - они не пугают. Они просто ходят. Топ-топ-топ! Принюхиваются - нюх-нюх-нюх. И иногда чавкают. Когда едят друг друга. К ним главное не поворачиваться и не замечать. Иначе они и тебя счавкают. Когда чавкают - становится холодно. И я иду сюда греться. Я думала, ты уже спишь, и я тебе не помешаю.
Она вздохнула и подергала себя за косичку. Анвар так же вздохнул и свесившись с печки протянул ей руку.
- Ты чего? - недоверчиво уставилась на нее девочка.
- Ты же хотела погреться? Ну, так залезай.
- Правда? - она просияла и, ухватившись за руку, ловко вскарабкалась на печь. Уселась рядом, поджав ноги и подоткнув под себя платье. - Так чего ты не спишь?
- Боюсь, - ответил Анвар.
- Чудищ и страшил?
- Чудища. Одного. Он каждую ночь приходит. Хочет счавкать.
- Хочешь, я научу тебя песенке? Если ее быстро-быстро про себя напевать, то чудища тебя не заметят. Ты ж вроде поешь, значит, вроде бы их нет, - серьезно предложила девочка.
- Научи, - Анвар с удивление понял, что почти улыбнулся ей. - Если научишь, я буду звать тебя - сейбним. На нашем языке это значит - учитель.
- Ух ты! - глаза девочки засияли. - Меня раньше только Джул, звали. Ну и еще – эй, ты! А так красиво ни разу.
- Я никогда не буду звать тебя "Эй, ты", сейбним Джул, - серьезно ответил Анвар. - Прошу научи меня. И может вместе бояться нам будет не так уж и страшно.
- Хорошо. А ты правда - принц?
- Правда.
- Самый вот что ни на есть всамделишный? Или сказочный?
- Самый что ни на есть. Вот, можешь меня даже потрогать, - он развел руки в стороны.
Джул внезапно стала очень серьезной.
- Ты болеешь? - она кивнула на его, все еще крепко забинтованную кисть, где пальцы были плотно, один к другому прижаты к тонким палочкам. - Больно?
- Больно. - Признаться в этом Джул было просто. Так же как в том, что страшно.
Она наклонилась, осторожно коснувшись пальчиками его кисти.
- Болезнь злая уходи, к солнышку улети, боль забери, в облаках раствори. Мне так мама делала, когда я болела, - пояснила она. - Теперь не болит?
- Болит, - ответил Анвар. - Но меньше. Так что за песенка, сейбним Джул?
- Ее надо петь, чтобы никто не слышал. Давай я на ухо.
Песенка была на горском, еще не знакомом Анвару языке. И Джул пришлось прошептать ее ему на ухо трижды, чтобы он смог запомнить незнакомые слова. А потом они сели рядышком, прижались друг к другу, накрылись покрывалом с головой и тихо-тихо запели, прогоняя своих чудищ.
В первую свою ночь в старой пограничной крепости, Анвар спал спокойно. И Джул спала спокойно, свернувшись калачиком у него под боком, под надежной защитой его здоровой руки.
Ни его, ни ее чудища не пришли.
Из-за песенки, ясное дело.

Отредактировано Wen Qing (Среда, 23 сентября 01:34)

Подпись автора

Ей жить бы хотелось иначе,
Носить драгоценный наряд...
Но кони — всё скачут и скачут.
А избы — горят и горят...