Фандомы: mo dao zu shi • tian guan ci fu • renzha fanpai ziju xitong • zhen hun
Ждём: Лань Цижэнь, Лань Цзинъи, Лин Вэнь, Чжао Юнлань, Шэнь Вэй, Чжу Хун

«Ну, его хотя бы не попытались убить — уже хорошо. Шэнь решил, что все же не стоит сразу обрушивать на них факт того, что все они персонажи новеллы, так еще и гейской, так что тактично смолчал». © Шэнь Юань

«— Кто ни о чём более не жалеет, вероятно, уже мёртв». © Цзинь Гуанъяо

The Untamed

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » The Untamed » Магистр дьявольского культа » Из пепла и огня


Из пепла и огня

Сообщений 1 страница 30 из 35

1

Огонь всё ярче,
Страницы жизни в нем горят

у меня не было другого выхода...

https://memepedia.ru/wp-content/uploads/2017/04/disaster-girl.jpg

NIE MINGJUE      JIN GUANGYAO
Сюэ Яна нет, а некоторые старые счета всё ещё требуют оплаты. Но ведь для того и существуют старшие братья, чтобы в трудную минуту протянуть руку помощи.

0

2

Минцзюэ человек простой. Пока другие строят хитроумные планы, вынашивают коварные идеи и плетут долгоиграющие интриги, он спокойно руководит своим кланом так, как считает правильным и достойным. Он человек дела. И ему проще прямо сказать все, что он думает, а не поможет, так саблей навести порядки, которые он считает единственно верными. А все эти ужимки, полунамеки и завуалированные подтексты Минцзюэ никогда не понимал и, пожалуй, никогда не поймет.
Естественно, такой подход ко многим вещам не очень положительно сказывается на его репутации. И хотя открыто никто никогда не говорил ему, что он не прав, тем не менее, глава Не прекрасно знал, какие слухи о нем ходят, и какое мнение у остальных глав на его счет. Но, не смотря на все это, Минцзюэ всегда шел по своему пути с высоко поднятой головой, гордо следуя тем принципам, которые считал достойными и честными.
Возвращаясь с очередного собрания кланов, Не Минцзюэ обдумывал одну мысль, которая все никак не давала ему покоя. Мысль, которая появлялась и раньше, но всегда находилось что-то, что отодвигало ее на другой план. В этот раз ничего такого не нашлось, и потому всю дорогу домой глава Не хмурил брови и сосредоточенно о чем-то размышлял. Сопровождающие его адепты лишь бросали настороженные взгляды, но молчали, продолжая двигаться вперед.
Он и раньше слышал все эти шепотки за спиной у Яо. Наблюдал и открытые выпады в его сторону. Да что там, в тот раз, когда они встретились, разве не это стало причиной, по которой молодой воин его армии принимал пищу в одиночестве? Тогда он сделал все, чтобы Мэн Яо был оценен по достоинству. И не ошибся. Молодой мужчина действительно оказался талантлив, хотя и уступал в воинской мощи остальным, но смелость и самоотверженность компенсировали это с лихвой.  Никто не смел больше оскорблять Яо, по крайней мере, в присутствии самого Минцзюэ. И на какое-то время проблема ушла на задний план. Но, как оказалось, вовсе не была решена.
Больше всего главу Не раздражало то, что отец Яо, занимая положение главы клана, совершенно не пытался как-то пресечь все это, а порой и сам не гнушался намекнуть сыну на его происхождение, чтобы держать в узде. Происхождение… Пальцы мужчины сжались на рукояти Бася до хруста. Минцзюэ не понимал, как можно было винить собственное дитя в том, что он появился на свет от падшей женщины, когда ты сам же и разделил с ней постель. О том, как можно быть с кем-то еще, кроме той единственной, что предназначена тебе судьбой, у него вообще в голове не укладывалось. Но раз уж так вышло, и ты признал своего сына, как ты можешь так о нем отзываться?
В конце концов, все эти размышления привели к тому, что Минцзюэ принял решение. Решение в том стиле и той манере, которая присуща только ему. А приняв решение, тут же постарался воплотить его в жизнь. Потому уже спустя несколько дней после возвращения снова засобирался в путь. На этот раз в Юньмэн, где, по его сведениям, и находился то самое место, где работала мать Яо. Решение было простым и бесхитростным. Как и все решения главы Не. Он просто заберет женщину из борделя и даст ей возможность вести правильную свободную жизнь у себя в клане. И никто не посмеет называть ее шлюхой, пока он, Минцхюэ, жив. А умирать глава клана Цинхэ Не не торопился.
Вот только все пошло не совсем так, как он планировал, с самого начала. Найти место оказалось не так сложно. Сведения не лгали, а потому не сгорела еще одна палочка благовоний, как Минцзюэ остановился у разукрашенной двери большого кричаще яркого здания. Игнорируя восторженные и завлекающие призывы разодетых в яркие тряпки девушек, он попросил позвать управляющего. К нему вышла высокая довольно привлекательная женщина, одетая богато, со вкусом, и без этой кричащей косметики, что была на девушках, что то и дело старались либо пройти мимо, либо иначе привлечь его внимание к себе. Желая разузнать больше о женщине, что была матерью его названного брата, Минцзюэ без предисловий потребовал привести ее. Матрона только удивленно вскинула на него брови и насмешливо фыркнула, сладким голосом поинтересовавшись, что заинтересовало уважаемого господина в этой старой шлюхе. Девушки же, что прислушивались к разговору, только рассмеялись, подначивая друг друга и переговариваясь, что этой старой вздорной шлюхе не место рядом с таким благородным мужчиной.
Чем дальше заходил этот разговор, тем больше мрачнел взгляд Минцзюэ. Его с детства воспитывали как воина. Будущего главу, что полон достоинства и благородства. Человека, который идет праведным путем. Да, он понимал, что существуют девушки не столь благородные, как дочери заклинателей. Но они все же остаются девушками. И их профессия не дает право кому-то с более удачной судьбой принижать их существование. Тем более таких же продажных девиц. Сам Минцзюэ никогда не допускал своей связи ни с кем из такого рода женщин. Тем не менее, он знал, что его воины не прочь порезвиться в подобных заведениях, снимая напряжение боя или тяжелых тренировок, которые любил устраивать глава Не. Мужчина никогда не осуждал этого, хотя и не одобрял.
Сейчас же поведение всех этих женщин его раздражало. И чем больше они насмехались, кокетничали и привлекали к себе внимание, тем больше внутри Минцзюэ разгоралось раздражение. А вместе с ним и желание прекратить все это раз и навсегда. Бася с готовностью затрепетала в ножнах. Верное оружие откликалось на чувства и настроение своего хозяина, нисколько не успокаивая, а скорее даже наоборот распаляя жажду крови в душе главы клана Не.

Перед глазами все плыло, кровь грохотала в ушах. Пламя вокруг только добавляло сюрреалистичности картине. Некогда яркий и пестрый павильон с красивыми и не очень пташками, готовыми обслужить любого, кто желал их внимания и любви и имел достаточно денег, чтобы за это заплатить, теперь с громким треском обрушился вниз, уничтожаемый жарким пламенем, что с жадностью облизывал балки и станы. Сильные пальцы до белизны сжимали рукоять массивной сабли, что вибрировала в руке мужчины, безумными глазами наблюдающего за происходящим. В пламени бились тела девушек, некоторые из них все еще были живы, хотя большинство лежали изломанными куклами на полу. Пламя отражалось в налитых кровью глазах Минцзюэ, который не слышал ни криков толпы, ни воплей ужаса сжигаемых заживо девушек. Перед его глазами стояла совершенно иная картина. Там все эти искореженные смертью тела смеялись над ним. Это были разные люди. Люди, которых он знал. Которых ненавидел, или же любил. Но они все говорили ему оскорбительные слова, уничижающие его достоинство и честь, насмехались, выставляя все его слабые стороны напоказ. Темная Ци клубилась вокруг его фигуры, заставляя воздух дрожать. С огромным трудом Минцзюэ сдерживал свое собственное оружие, не позволяя завладеть собой полностью. С громким криком вонзив Бася в камень перед горящим зданием, глава Не обхватил обоими руками рукоять, едва удерживаясь на ногах, склонился, тяжело дыша и невнятно бормоча сам себе приказывал успокоиться. Вот только это никак не помогало, и тьма внутри разгоралась все сильнее черным безжалостным пламенем безумия.

+2

3

Мягкий говор, острая еда, теплые реки, ароматные лотосы. Всё это вдохновляло поэтов, давало силы заклинателям для самосовершенствования, а простым смертным - для простой жизни. Всё это Яо от души ненавидел.
Он старался не показываться в Юньмэне без крайней на то необходимости, но крайняя необходимость, чаще всего заключенная в приказ отца, возникала не так уж редко. Цзинь Гуаншань получал какое-то необъяснимое удовольствие, указывая старшему из живых сыновей его место, и проще всего было сделать это, посылая того в этот край озёр и рек по какой-нибудь незначительной надобности, даже тогда, когда приходилось буквально изобретать её на ходу. На этот раз было письмо. Письмо сопровождалось комментариями, которые необходимо было передать главе одного из средней руки кланов, непременно лично. Можно было бы проложить этот путь в обход Юньпина. Можно было бы пролетететь над этим местом на мече, ни разу не взглянув вниз. Но приказы отца Яо понимал даже тогда, когда они не были озвучены полностью. Если он должен ещё раз лицом к лицу столкнуться с прошлым - он сделает это. Вновь. В конце концов, в трусости его не смел обвинять никто.
Юньпин горел. Зарево отсвечивало в сумерках, как будто добавляя небу закатной красноты. Спешить к месту событий было совершено ни к чему: пожары везде были одинаковы, и Яо за свою жизнь видел их немало, чтобы продолжать  испытывать любопытство. Но то направление, откуда тянуло гарью... Он всё-таки встал на меч, чтобы не плутать в путанице улиц. Теперь добраться было делом пары мгновений, а добравшись, убедиться, что это не ошибка. Горело то самое место, которое первые четырнадцать лет своей жизни он вынужден был звать своим домом. Из всего вихря чувств самой первой и самой заметной была досада. Он сам должен был сделать это. Обойти весенний дом комната за комнатой, опрокидывая светильники, разливая масло, отправляя в эти лужи огненные талисманы. Он должен был сам видеть всё это - от первых искр до тлеющего пепла. Судьба вмешалась раньше, отнимая даже такую мелочь. Или не судьба? Фигуру у входа, невозможно было не узнать. Обе фигуры, Бася была здесь равноправной участницей, быть может, даже чуть более равноправной, чем глава Не. Яо выругался про себя, не в силах понять, что происходит, и как здесь очутился старший брат, зато в силах - по том, как он неуверенно держался на ногах, по темной энергии вокруг - его состояние.
Пылающая балка перегородила вход, но оставались и другие. Проталкиваясь сквозь толпу зевак и тех, кто второпях носил от реки полные ведра, чтобы не позволить пожару разойтись по всему городишку, Яо обошел здание. Дверь, которой пользовались слуги, привычнее, и огонь до неё ещё не добрался. То зрелище, которое открывалась, стоило переступить порог, поражало, но думать об этом было некогда, необходимо было добраться до зала, где встречали гостей, и не потерять при этом время, каждая капля которого была на счету.
Запах горелой плоти, мешается со стонами и криками. Они ещё живы, кто-то из тех, кто работал здесь. Лиц - ни мертвых, ни тех, которые скоро накроет смертная маска - он не узнаёт, надолго в весеннем доме эти пташки не задерживаются, их молодость, а значит, и ценность, мимолетны. На полу, в окружении огня - одна из сестричек, тянет руку и что-то шепчет, надеясь на помощь. Помогла ли она сама хоть кому-то в своей дешевой жизни? Её Яо с силой отталкивает сапогом и та после глухого удара о стол, с которого тут же катятся чашки тонкого фарфора, вскрикнув, замолкает. То, что он ищет - в дальнем углу зала, почти у самого выхода. Под ещё одним телом - тонкий шелк одежд и волосы почти полностью сожжены. Пробираться туда - чистое самоубийство, и, подумав немного, Яо посылает Хэньшэн. Гибкое лезвие меча обхватывает гуцинь и вырывает его из зубов пожара. Крик Не Минцзюэ снаружи лишь даёт понять: всё сделано правильно, другим путём до брата уже не достучаться.
Наверно, непросто представить себе картину более странную. Посреди пылающего весеннего дома, в окружении обожженных женских тел и беснующегося пламени, заклинатель играет на цине музыку холодных горных туманов и чистых источников. Пылающее дерево выстреливает искрами, гул и треск пытаются дотянуться до музыки, но куда им. Четыре печати вокруг - печати из арсенала давно ушедшего в прошлое ордена Цишань Вэнь. Стили нельзя смешивать, это позорно и недостойно, любой адепт любого ордена скажет об этом. Жизнь Яо не начиналась достойно, она не начиналась ни в одном из орденов, жизнь Яо начиналась здесь, и теперь, как и раньше, он готов делать всё, чтобы она продолжалась. Позорное смешение стилей - точно не самая высокая цена. Печати призваны сдерживать стихию, не позволяя подобраться слишком близко, невовремя прервать, помешать, но, конечно, это лишь временная мера. Долго не удержат - все духовные силы направлены не в них, а в Песнь Очищения. Раскаленные струны обжигают пальцы, раскаленный воздух - горло, но это ничего, бывало и больнее. Даже здесь, даже в детстве - бывало. Едкий дым заставляет глаза слезиться, но он не закрывает их, не желая упустить ни одного мгновения, пока его прошлое обугливается и превращается в золу.

Отредактировано Jin Guangyao (Понедельник, 1 марта 14:31)

+2

4

Мир вертелся, словно обезумевшая детская игрушка, в которую вселились демоны. Крики людей сливались с криками горящих в доме девушек, превращаясь в голове Минцзюэ в какофонию звуков, смеха, обидных вызывающих фраз. Мужчина схватился за голову одной рукой, все так же не выпуская рукоять собственного оружия. Бася возвышалась рядом с ним, будто якорь, позволяющий держаться на ногах. И не многим было известно, что этот «якорь» и был причиной, по которой крепкий рослый мужчина стремительно шел ко дну темной пучины собственной души, охваченной кровавыми, дикими желаниями сабли.
Мир пульсировал. Пульсировал в такт ударам сердца. Все быстрее и быстрее, грохотом отдаваясь в ушах. И в какой-то момент показалось, что это больше не остановить. Что сердце, его собственное сердце сейчас пробьет грудную клетку и выскочит на камни под его ногами. И когда мир почти слился в сплошную красно-черную линию, слуха достигли звуки знакомой мелодии. Плавной, легкой, лесковой. Они невесомыми прикосновениями тронули его душу, возвращая ей утраченный покой, будто смывая своей чистотой всю ту грязь, что налипла на нее от бушующей темной Ци.
И мир остановился. Замер, прислушиваясь к этим звукам. Взгляд Минцзюэ прояснился. Он удивленно осмотрелся, пытаясь отыскать того, кто играл Песнь Очищения. Что здесь делали адепты Гусу Лань? Еще и в такой очень подходящий момент. Никто не знал, что Минцзюэ направляется сюда. Да и немногие сразу бы сориентировались, что именно требуется. Глава Не выпрямился, устремляя взгляд в сторону горящего здания. Именно оттуда шли звуки циня. И лишь один человек отличался такой отчаянной безумной смелостью на памяти Минцзюэ, и способен был сыграть мелодию правильно, не являясь при этом адептом горного клана праведников.
- Яо!
Рев Минцзюэ разорвал воздух, заглушая и треск дерева, и звуки циня, и крики толпы. Вырывая саблю из каменных объятий мостовой, он одним мощным ударом рубанул по преграждавшим путь балкам. Дом строили на совесть, потолочные балки из цельного ствола дерева  достигали весьма крупных размеров. Но для Бася они были словно бамбуковые тросточки. Вкладывая значительную часть духовных сил, чтобы наверняка, Минцзюэ расчищал проход, продираясь сквозь дым и пламя.
Невысокую фигуру, окутанную легким колебанием силы, слабеющей с каждым мгновением, он заметил не сразу. Лишь разогнав мощным круговым движением дым и заставив жаркие языки пламени в испуге отпрянуть, он смог отчетливо разглядеть во всем этом безумии того, кто с некоторых пор считался его младшим названным братом. Шаг. Второй.
Громкий треск потолочной балки привлек к себе внимание, заставляя поднять взгляд от фигуры с цинем в руках вверх. Тяжелая балка не выдержала горячих ласк пламени, переламывалась и обрушиваясь прямо на, сосредоточенного на мелодии, Яо.  Бася рванула вперед и вверх, посылаемая уверенной рукой своего хозяина. Щепки разлетелись в стороны, осыпая яркими горящими искрами пространство вокруг. Минцзюэ склонился над сидящим мужчиной, прикрывая обоих широким лезвием своей сабли.
- Другого места ты найти не смог? Прекрати уже рисковать своей жизнью, я не всегда могу оказаться рядом в нужный момент.
Бася с грохотом обрушилась вниз, на целых пять цуней вонзаясь в обугленные доски пола. Склонившись, Минцзюэ подхватил одной рукой Гуанъяо за талию, отбрасывая бесполезный уже инструмент в сторону, второй, опираясь о верное, хоть и весьма своевольное оружие, рывком поднялся. Легким движением, будто орудовал вовсе не массивной саблей, а кухонным ножом, глава Не вытащил Бася из цепких пальцев досок пола и направился к выходу. За его спиной обрушилась очередная балка, но мужчина на это уже не обратил внимания.
Мелодия, так удачно и вовремя исполненная названным братом, помогла вернуть себе самообладание и взять под контроль темную Ци Бася. Но мужчина продолжал злиться, теперь уже на Яо, который спасая его, необдуманно подставил свою собственную жизнь под удар. Это можно было понять раньше, когда он старался всеми силами выслужиться и заработать имя, чтобы его заметили. Сейчас же он уже занимал положенное ему место рядом со своим отцом. И все же, как и в былые времена, бросался в самую гущу, не думая о последствиях и собственной жизни.  Это злило. Минцзюэ считал, что жизнь этого человека стоит большего, и так безответственно к ней относиться не следует. А еще злило смутное осознание, что сам он мог совершить ошибку, сомневаясь в искренности слов Яо, не доверяя заверениям Сичэня относительно из общего брата. Грохот окончательно обрушившегося за спиной здания, словно надгробная плита, похоронил под собой прошлое не только самого Мэн Яо, но и терзания Не Минцзюэ.

+2

5

Он слышит своё имя, прорывающееся сквозь жар, сквозь пульсирующую в голове боль, сквозь гул и треск - слышит, но не прекращает играть. Этот крик может значить, что дагэ пришел в себя, а может - что опять хочет убить его. Нужно продолжить, пусть пальцы становятся тяжелыми и неповоротливыми. Одна из женщин - эта, кажется, упала с верхней галереи - медленно расправляет плечи и поднимается на ноги. Яо оборачивается на движение, но нет, ничего, только колеблется раскаленный воздух. Музыка успокаивает и поддерживает. Отгоняет страх. Напоминает о холодных источниках. Вовремя, чтобы остудить голову и выиграть ещё минуту. И невовремя, потому что выиграв её, загонишь себя дальше в огненную ловушку. Но музыка тоже желает жить, не смолкать как можно дольше, поэтому, пока струны целы, будет убеждать, что бояться нечего, что нужно лишь продолжать играть.
Искры рассыпаются над головой огненным дождем, но ни одна не попадает на лицо, надежно защищенное широким клинком как будто простым бумажным зонтом. Музыка всё-таки пресекается, и Яо скользит взглядом по лезвию, рукояти, удерживающей саблю руке, к лицу. Успокаивающие волны отступают, давая путь страху, да и попросту раздражению.
- Если бы дагэ не оказывался рядом в нужные моменты...
"Никакого риска бы и не было", собирается сказать он, припоминая их все, эти моменты, когда Не Минцзюэ так невовремя появлялся со своей доблестью, но заходится приступом кашля, от которого удаётся избавиться только тогда, когда расчищенный главой Не выход из пылающего здания уже совсем близко. Когда приступ первой злости проходит, и остается только твердая рука, поддерживающая, чтобы не сбиться с шага, когда нога наступает вдруг на что-то неровное, кажется, чьё-то запястье, и так невовремя подворачивается.
- ...что бы тогда делал этот никчемный младший брат...
Выбраться из пламени и дыма, вдохнуть влажный ночной воздух - хорошо. Тогда начинает казаться, что не так уж близко стояла смерть, что это всего лишь ещё одна авантюра - не первая и не последняя - из тех, которые не позволяют жизни застаиваться болотом. Идти с поддержкой легко, но необычно чувствовать поддержку от этого брата. Яо запоминает ощущения, пытается распробовать. Дагэ шагает уверенно и без сомнений, так, что можно и в самом деле поверить, что он знает, что делает. Но улица, по которой он идёт - самая ровная и прямая, специально выбрал или по-другому просто не умеет? - выведет на площадь, а это совсем не то, что сейчас нужно.
- Нет, сюда.
Яо кивает на узкий проход между зданиями. Этот приведет к реке, туда, где стоят рыбацкие лодки. Сейчас там не должно быть никого: кто не глазеет на пожар, спят по своим домам. Конечно, то, как заклинатели выбирались из-под руин весеннего дома, не могло пройти незамеченным, но места здесь такие глухие, что даже птицы не гадят: в лицо не узнают, следом не увяжутся. Потом, быть может, пройдет слух, может, этот слух даже дойдет до Саньду Шэньшоу, и придется объясняться. Но это потом, сейчас нужно, чтобы никто не видел.
Когда оказываются у причала, указывает на одну из лодок. Без лишних слов, их приберегает для залов совета и точно - для совсем других людей. Главе Не лишние слова не нужны, он поймет, как понимает своих воинов на поле боя, когда не докричишься. Сейчас им нужно уйти подальше и побыстрее, но не на мечах. Потому что сил может не хватить, но важнее - потому что у Гуанъяо всё ещё есть вопросы, на которые он хочет получить ответы. И уж точно не хочет показаться в таком виде на глаза людям: нет страшнее потери, чем потеря лица.
Когда лодка выходит ближе к середине реки, снимает ушамао, зачерпывает горстью воду и пытается оттереть шею и лицо от сажи. Бесполезно, ещё и пальцы как будто продолжают пульсировать огнем. Но залечить ожоги - дело нескольких часов глубокой медитации, а от грязи так просто не избавиться, грязь умеет въедаться в кожу.
Он чувствует дрожь, сдерживать которую совсем не просто. Это - запоздалое осознание опасности, это - запоздалая злость, которая наконец находит выход в словах. Говорит тихо, только в голосе не слышно привычных интонаций, вежливых и предупредительных, и привычной улыбки в этом голосе тоже нет.
- Мэн Яо, - он даже не сразу понимает, что оговорился, назвав себя ещё по тому, старому имени, - не может припомнить, чтобы Чифэнь-цзюня хоть раз заинтересовал бы весенний дом. Как же случилось, что он всё-таки оказался рядом в столь подходящий момент?
Молчит, ожидая ответа, хоть каких-нибудь объяснений, потому что считает, что имеет на это полное право. Пытается оттереть копоть с золотых одежд клана. Глупо, наверно, белизну вышитых шелком лепестков не вернет уже ничего, да и искры оставили на плечах россыпь дыр. Безупречность всегда и во всём - такой удобный и красивый щит, но теперь он расколот, за ним не спрятаться. А брат, быть может, впервые видит его без щита и без масок.
Отчаявшись привести себя в достойный вид с помощью одного лишь старания и теплой речной воды, Яо устало вздыхает и опускает руки. Переводит взгляд на Не Минцзюэ - тот, конечно, выглядит не лучше, но он - воин, а для воина и запутавшийся в волосах пепел, и испорченная одежда, и вздувшаяся от огня кожа ничего не значат. Последнее заставляет Яо покачать головой. Гнев сдается и отступает.
- Дагэ сильно пострадал. У меня есть с собой травы, - он ищет в рукаве, рядом с письмом, на котором даже печать не оплавилась, и вытаскивает небольшой мешочек. Протягивает руку, но самовольно приложить лекарство к ожогам всё же не решается. - Позволишь?

+2

6

Выбраться из этого пылающего ада. Не просто выбраться, не потерять при этом ни Бася, ни своего незадачливого младшего брата. Мелькнула и пропала короткая мысль, что оба его младших брата, что родной, что названный, почему-то имели глупую привычку влезать в неприятности. Оба доставляли проблемы, от которых у главы Не все чаще начинала болеть голова.
На самом выходе Яо спотыкается, что заставляет мужчину крепче прижать его к себе, сильнее сжать пальцы на его талии, не выпуская, поддерживая. Минцзюэ хмурится, упрямо пробираясь вперед, не обращая ни на что больше внимания. Как может только он, уверенный, напористый, неизбежный. Но палочка благовоний еще не успела бы догореть и до половины, а Яо отвлекает его, указывая путь. И глава Не сворачивает, спокойно и без вопросов. Помнит, что тот здесь вырос, и знает город лучше. Сам же Минцзюэ здесь вообще впервые, а потому довериться словам младшего брата было правильнее, что он и сделал.
Прохлада реки ударила в лицо, разгоняя туман в голове окончательно. Взгляд и сам уже выхватил привязанные к колышкам на берегу лодки. Гуанъяо лишь на мгновение опережает его, кивая на одну из них. Минцзюэ молча отвязывает лодку, помогает забраться в нее пошатывающемуся младшему брату, и только после этого перешагивает бортик сам, отталкиваясь от берега и направляя лодку к середине реки. Он внимательно следит за попытками младшего оттереть грязь и копоть от собственного лица, от безнадежно испорченной одежды. Запоздало понимает, что светлые одежды клана Цзинь совсем не подходят для таких грязных дел, как тушение пожара или спасение из все того же пожара одного потерявшегося во тьме воина. Ловит себя на мысли, что для Яо внешний вид, такой весь чистый, достойный, возвышенный, значит куда больше, чем для самого Минцзюэ, привыкшего ввязываться в драку и готовый к сражению в любое время дня и ночи.
- Зачем тебе понадобилось туда лезть? – вышло резко, Минцзюэ был недоволен, но ответ знал, как же не знать. Это ведь не адепт клана Гусу Лань, чтобы постоянно таскать с собой цинь. А найти инструмент в такой спешке можно было только внутри пылающего здания. И все же… Все же раздражение берет верх, сказать простое и более уместное «спасибо» не выходит, вместо него получается лишь недовольное ворчание. - Твои одежды теперь испорчены. Возвращаться домой в таком виде не стоит.
Мысли высказывает все так же прямо, не утруждая себя возможностью что-то прятать или же утаивать. Мысленно уже пытаясь решить очередную, вставшую перед ним проблему, на данный момент первостепенную, требующую его внимания. Но слова Яо отвлекают, заставляют хмуриться. Что он там делал? Зачем пришел в столь неподходящее для него место? Брови хмурятся сильнее, когда Минцзюэ вспоминает причину. Он не собирался говорить Яо ничего. По крайней мере, пока не решит эту проблему. Но все вышло из-под контроля. От внезапной мысли мужчина вскинулся, обращая взгляд в сторону зарева пожара. Он так и не узнал в итоге, где женщина, которую он искал в этом городе, в этом заведении, в этом… Губы поджимаются напряженно. Он же не…
- Искал одного человека, – хмуро отозвался, не представляя теперь, как вообще вести беседу с младшим названным братом, после всего, что случилось. – Что ты вообще тут делал?
О своих ранах он даже не думал. Сейчас, когда и безумие темной ци, и адреналин схлынули, краем сознания мужчина все же отмечал, что на его лице и руках остались ожоги. Но значения этому не предавал, занятый более важными проблемами. А это… это все затянется, заживет, и следа не останется в итоге как всегда. В глаза бросилась дрожь в пальцах Яо. Не задумываясь особо, Минцзюэ перехватил его руку, сжимая запястье, вглядываясь в ладонь, в пальцы, израненные раскаленными струнами, мелко дрожащими от пережитого.
Отмечая каждую деталь, бережно провел пальцем по его ладони, не выпуская запястья, медленно выдохнул, отворачиваясь, отпуская его руку. Прогоняя из головы мысли, недостойные и сейчас откровенно лишние. 
- Для начала помоги себе. Со мной ничего не случится.
Позволив течению нести лодку, Минцзюэ устроил Бася рядом с собой, так чтобы она не мешала. Потом попытался и сам привести себя в порядок с помощью теплой речной воды. Свежие ожоги тут же отозвались пульсирующей болью, от чего мужчина рвано вздохнул. Упрямо хмуря брови, он краем глаза наблюдал, как Яо обрабатывает свои руки. И лишь после этого позволил заняться и своими ранами. Прикрыв глаза, он дал себе пару минут отдыха, отмечая каждое прикосновение тонких пальцев младшего к обожженной коже. Слова все еще не шли в голову, молчание становилось все тяжелее. Как перейти к теме, которая и привела его сюда, теме, вызывающей некоторую неловкость, Минцзюэ не представлял, как и то, с чего бы вдруг ему потребовалось искать мать Яо в обход самого Яо. А потому продолжал молчать, сосредотачиваясь на его действиях. Они отвлекали, но отвлекали совершенно не в ту сторону, что заставляло хмуриться еще больше.

+2

7

Зачем лезть? В самом деле? Интересно, считал ли дагэ, что всё шло по плану, так невовремя нарушенному его младшим братом? Который полез, куда не просили. Яо хотел было промолчать, но против обыкновения слова, не скованные привычной нарочитой вежливостью и заученной улыбкой, вырываются сами.
- Дурная привычка. При виде Чифэнь-цзюня этот недостойный Цзинь забывает, что война уже окончена, и нет нужды лезть в самое пекло и до последнего оставаться на поле боя.
Больнее ожогов на тонкой коже ладоней - осознание того, почему такие вопросы вообще приходят в голову дагэ. Не доверяет. С тех самых пор не доверял ни минуты, никогда. Убей своего учителя только ради спасения жизни и чужой победы в войне, дай нерушимые клятвы перед лицом всего мира - это не перечеркнет прошлого и не вернет доверия. Один раз сошел с дороги добродетели - не важно, отчего, ведь дагэ, на самом деле никогда не пытался по-настоящему узнать правду о том инциденте - и ты потерян навсегда. Зачем, в таком случае, лезть в огонь, спасая брата, верно?
А одежда и в самом деле испорчена, но не это помешает вернуться: задание отца, каким бы ни было незначительным, не выполнено. Письмо необходимо доставить, комментарии - передать на словах. Но являться главе другого клана в таком виде... И правда, задача. Впрочем, задач без решения не существует, Яо уверен, что придумает что-нибудь. Только начала отдохнет. Только сначала услышит ответы. То, что он слышит, заставляет его брови поползти вверх. Искал? Хороши поиски - огнем и мечом! Он даже не сразу находит слова, ведь и правда, что тут скажешь... 
- Методы разведки, которыми пользуется старший брат всегда были столь же изящны, сколь и эффективны, но не стоит ли в следующий раз делегировать подобные задания? Если дагэ до сих пор не нашел себе толкового помощника, подходящего для такого рода дел, быть может, он позволит саньди рекомендовать кого-нибудь?
И, конечно, не только он здесь задает вопросы. Любопытство дагэ объяснимо: едва ли он планировал быть прерванным в процессе своего... поиска. Тем более, таким образом. Каким был его план, и был ли он вообще, судить трудно, вряд ли смерть от искажения ци входила в него. Но иногда что-то случается непредсказуемо. И случайные встречи бывают тоже. Иногда.
- Ты ведь не поверишь, если я скажу, что проходил мимо? Тем не менее. Юньпин такой оживленный город, что раз или два в год, когда я направляюсь куда-нибудь по просьбе отца, мне обязательно приходится проезжать через него, - даже для того, кто понятия не имел, что представляет собой Юньпин, сарказм в голосе не мог остаться незамеченным. - Совпадение странное, но весьма своевременное.
Не поверит, Яо понимает это еще до того, как заканчивает объясняться. Но от этой мысли веет необычной апатией. Не Минцзюэ не верит ему, никогда не верит, и этот случай ничем не хуже и не лучше других таких же. Даже ожоги на ладонях, кажется, вызывают у дагэ сомнения: он перехватывает руку, и смотрит, смотрит, как будто пытается найти подвох. Яо тоже смотрит - в глаза, с плохо сдерживаемым злым смехом, ожидая, какой приговор ему на этот раз будет вынесен, но... Запястье само собой выгибается, раскрывая ладонь навстречу этому приговору, этому прикосновению. Воспаленная кожа натягивается на волдырях, и, закусив губу, вместо того, чтобы рассмеяться, Яо шумно выдыхает, не прекращая смотреть на брата. Минцзюэ отворачивается первым.
Отворачивается, заверяя, что может обойтись и без помощи, и Гуанъяо, хоть и собирался настоять на своем, осекается и не берется перечить. Себе так себе. Складывает ладони, направляя в них ци, заставляя чистую энергию циркулировать между руками, заживляя изнутри. Сыпать на пальцы целебные травы - пустое расточительство, а мазь для лечения ожогов и чистые бинты он с собой захватить не догадался. Нескольких минут такой медитации вполне хватает, чтобы унять боль и охладить кожу. Вероятно, Минцзюэ и сам понимает, что большего сейчас не добиться, потому что позволяет наконец заняться своими ранами.
Ожоги дагэ обширнее, а бинтов всё ещё нет. Зато одежды и без того испорчены: если полы нижнего ханьфу пострадают еще немного, разница не будет заметна. Резать одежду - не лучшее занятие для благородного оружия, но каких только неблагородных дел не совершал Хэньшен за свою жизнь. Меч не протестует, и очень скоро аккуратно срезанный и смоченный речной водой шелковый лоскут, на который уложены растертые травы, ложится на пострадавшую шею. Яо осторожно расправляет ткань и приглаживает её, чтобы лучше держалась. Собирает со спины и убирает на плечо спутанные волосы Не Минцзюэ, чтобы добраться до следующего ожога. Наклоняется ближе, присматриваясь. В эту рану попали несколько крупных заноз, оставлять которые, конечно, нельзя. Проводит пальцами вокруг, по коже, которая не пострадала, прижимает и с усилием дергает щепку. Больно, наверно, неожиданно больно. Улыбка на губах Яо настолько легка, что ее вполне можно принять за причудливую игру теней.
Молчать так можно долго, но история еще не досказана. Очень увлекательная история. Итак, глава Не ищет человека не где-нибудь, а в юньпинском борделе. Совпадение ничуть не менее удивительное, чем встреча названных братьев в деревенской глуши. Кажется, сейчас опять очередь младшего брата задавать вопрос.
- Нашел?

+1

8

После резких слов мужчины, Минцзюэ нахмурился. Вона действительно уже прошла. И рисковать собой, оказываясь в самой гуще событий, стоять до конца, оставаться единственным среди гор врагов, кто держится еще на ногах, больше не требовалось. Именно поэтому внутри разгоралось яркое пламя злости и недовольства. Он больше не обязан был защищать главу Не ценой собственной жизни. Не обязан вообще вмешиваться…
Не обязан. Но вмешался. Потому что знал, не вмешается, и это обернется большой трагедией не только для городка, но и для всего клана Не. Потому что был… братом? Минцзюэ недоверчиво покосился на сидящего рядом мужчину. Качнул головой, будто пытаясь вытрясти из нее настолько глупые идеи. Глупые ли? Как давно он стал думать, что Яо способен на подобные поступки просто потому, что они стали братьями? Без злого умысла и корыстных целей? И стал ли вообще так думать? Или это просто мимолетная мысль.
- Никто мне не нужен. Я сам справлюсь.
Думать о том, что у него будет другой помощник, который сможет так же предать его, ударив в самое сердце, предать доверие, которое ему оказывал Минцзюэ, не хотелось. Глава Не гнал от себя эти мысли, нагружая себя всей работой, не столько для того, чтобы доказать, что и сам справится без помощников, сколько для того, чтобы не обращать внимания, забыть ту боль, что принес своим поступком Яо.
Минцзюэ нахмурился. Может он и действует не так, как другие, может и бывает слишком прямолинеен и настойчив, выбирая ровный путь к цели, не взирая на преграды, но он идет той дорогой, которую выбрал сам. Ему нечего скрывать и прятаться, он не боится опасностей и трудностей. Взгляд мимоходом падает на зарево затухающего пожара. Мужчина напрягается. Так уж и нечего скрывать? Он все еще не представлял, как станет говорить с младшим братом о причине своих поисков. Хотя в голове уже засело уже смутное подозрение, что глава Не допустил где-то серьезную ошибку. Но пока не мог понять, где именно. Кроме, конечно же, самого факта того, что он до основания умудрился развалить и спалить цель своего путешествия.
Глава Не слушал объяснение Яо, думая о том, что таких совпадений не бывает. С другой стороны, откуда бы ему знать, что Минцзюэ собирается именно сюда? Мужчина не выказывал интереса к Юньмэну в целом и этому городу в частности никогда. Предугадать такой ход было бы невозможно. Разве что Яо следил за ним. Но мысль не успела зайти так далеко, когда ее прервала другая. Пальцы сжались в кулак еще до того, как мысль оформилась до конца.
- Этот… - глаза мужчины покраснели от гнева, но он так и не смог высказаться, не потому, что не стал открыто оскорблять главу другого не менее влиятельного клана, сколько потому, что просто не смог подобрать достойных слов, чтобы высказать все свое негодование по поводу этого человека. – Ничтожная тварь, недостойная уважения.
Резкий удар покачнул лодку, едва не переворачивая ее. Громкий всплеск, немного остудил гнев мужчины. Тряхнув головой, он снова посмотрел на собеседника. Тот не выглядел особо опечаленным или раздосадованным этим фактом. Но сарказм в голосе слышен отчетливо. Резко выдохнув, будто избавляясь от недовольства и гнева, Минцзюэ наблюдал за младшим названным братом. Ситуация ему не нравилась, но и сделать он ничего не мог. Разве что развязать войну с Ланьлин Цзинь. Но никому это не принесет ничего хорошего. Да и проблему не решит. Пальцы, сжатые в кулак, побелели. Главе Не было сложно признавать свою беспомощность в чем-либо.
Он мог бы не верить. Мог бы заподозрить его в очередной хитрой игре. Но  подобный ход был слишком абсурдным, на взгляд Минцзюэ. Яо мог придумать какой угодно план, преследуя свои цели. Пойти на самые недостойные вещи. Но заставлять себя снова и снова переживать те болезненные воспоминания прошлого, постоянно бередя старые раны… Это не укладывалось в голове простого прямолинейного воина. Как бы он не доверял этому человеку, но никогда не подозревал его в подобных извращениях.
Медленный глубокий вдох, и Минцзюэ внимательно следит за тем, как Гуанъяо залечивает свои раны. Все еще недоволен тем, что младший получил их, спасая его жизнь, недоволен тем, что вообще подверг его опасности. Решение Яо заставляет удивленно вскинуть брови. Всегда так пекущийся о собственном внешнем виде, достойном, благородном, соответствующем статусу, высокому статусу, к которому всегда тот стремился, сейчас безжалостно кромсал собственные одежды. И ради чего? Чтобы помочь залечить ожоги человека, который пытался его убить, который прогнал его с позором, открыто выражал свою ненависть и презрение… Минцзюэ закрывает глаза, медленно выдыхая. Иногда он просто не понимает окружающих его людей. Почти всегда он не понимает самого Яо. Что он задумал на этот раз? И задумал ли что-то?
Чувствует тонкие пальцы на своей шее. Осторожные, но уверенные прикосновения. Чуть наклоняет голову, чтобы ему было удобнее. Лицо все такое же хмурое и спокойное. Но все тело сковало напряжение. Глава Не готов к тому, что эти пальцы, так заботливо и сосредоточенно накладывающие повязку с лечебными травами, в следующую минуту могут эту самую повязку затянуть сильнее, могут сомкнуться на его шее, не позволяя вдохнуть. Он был готов, и, тем не менее, оставался спокоен, заставляя себя довериться. Переступить через всю ненависть, все подозрения, все презрение. Еще раз, пусть даже последний.
Резкая боль разлилась по коже, заставляя едва заметно дрогнуть опущенные ресницы. Он воин, терпеть боль для него не впервой. Он выбрал путь, и, как всегда, будет идти по нему до самого конца. Минцзюэ продолжает молча сидеть, позволяя младшему заниматься своими ранами так, как тот считает нужным, прислушиваясь к своим эмоциям и чувствам. Там тоже есть что послушать, они тоже удивляют и озадачивают главу Не, не хуже событий всего сегодняшнего вечера. Но с этим можно разобраться позже. Наверное.
- Нет. Не нашел… - голос напряжен, глава Не говорит с явной неохотой, и тем не менее продолжает. – Не успел… И теперь, видимо, уже не найду.

+1

9

Выговаривать главе Цинхэ Не и получать в ответ лишь угрюмое молчание и взгляды, которые при определенном воображении можно назвать задумчивыми, забавно. Надо было бы сделать что-то подобное раньше, но статус помощника главы, статус предателя или статус младшего брата равно не располагали к такому обращению. Здесь статусы и привычные отношения размывало плеском волн и качкой, и можно было бы позволить себе... Чтобы завтра забыть об этом опять, возвращаясь в накатанную колею.
Хотя ведь можно и не забывать. Кто помешает оставить в памяти небольшой сувенир. Как, скажем, вот эти слова, характеризующие главу Цзинь, быть может, на одну сотую часть, но зато сказанные вслух. Слышать такое от брата - втройне приятно, и Гуанъяо улыбается. Можно вообразить, что не он сам спровоцировал этот всплеск своими словами, что не он навязал эту мысль. Что в кои-то веки их мнение просто совпало.
- Равно как и беспокойства дагэ, - отвечает, ухватившись за края едва не перевернувшейся лодки. - Не стоит.
Все манипуляции брат терпит с таким стоицизмом, что можно только позавидовать. Правда, судя по напряжению бугрящихся на шее мышц и одновременно - медитативно спокойному лицу, несложно представить себе, как непросто дается ему это видимое безразличие. Дело, конечно, не в боли, сложно поверить, что для Не Минцзюэ такая боль вообще может значить хоть что-нибудь. В чем тогда - можно строить догадки, но Яо не делает этого, только прижимает две точки на шее, вливая через них тонкий поток тепла. Он совсем не силен в техниках целителей, но что-то все-таки знает. Заставить мышцу, сведенную почти что судорогой, расслабиться - совсем не сложно, жаль с разумом так же не сделаешь. Впрочем, он и не стал бы, наблюдать за Не Минцзюэ, когда тот думает, что скрытое маской спокойствия лицо способно обмануть кого-то - одно удовольствие.
- Если боль будет слишком сильной, дагэ следует сказать, и я остановлюсь.
Вслед за своим нехитрым приемом он подцепляет пальцем вторую щепку, на этот раз выше, за самым ухом, выдергивая ее резким движением. Напоминать Чифэнь-цзюню о необходимости говорить прямо - тоже по-своему забавно: раньше за ним не отмечали сдержанности, но сейчас он упрямо умалчивает о том, о чем должен сказать. И это уже совсем не весело. Недоверие - недоверием, но юньпинский бордель оказался на пути поисков главы Не точно не случайно. И если тот собирался раскопать что-то, связанное с его, Яо, прошлым, что-то, до сих пор не забытое, это было... Не опасно нет, лишь неприятно. Болезненно, пусть эта боль и не сильнее боли от загнанной в воспаленную кожу занозы. И, хотя поверить в то, что Не Минцзюэ замыслил какую-то интригу и пытался найти нужные нити, чтобы связать их в сеть, практически невозможно, покров тайны над всеми этими событиями говорит только об одном: есть, что скрывать. А скрывают обычно лишь что уродливое или непристойное. То, что Гуанъяо вовсе не жаждет связывать со своим именем.
Дальше на очереди лицо - мелкие ожоги и царапины, но их так много, что они сливаются в одну обширную рану. Кто-то из пташек пытался защититься холеными длинными когтями? Горящее масло из светильника брызнуло в лицо? Яо смачивает водой чистый лоскут и сосредоточенно омывает висок, скулу, щеку, другой ладонью, лежащей на шее Минцзюэ, контролируя малейшее его движение. Как привык чувствовать пальцами дрожание струны, теперь ощущает чужое дыхание и голос. В этом, быть может, нет необходимости, но это чувствуется так ново, так... близко, как будто брат и в самом деле верит ему. Давно забытое ощущение, было бы обидно упустить. Впрочем, Бася ведь до сих пор отдыхает в ножнах, значит, верит или нет, но готов терпеть. Не так уж и мало.
- Люди не пропадают бесследно, дагэ. Особенно в таких местах, как Юньпин. Если этот человек жив, его можно найти.
Для дагэ этот разговор ощутимо неприятен, точно не менее, чем целительские процедуры. Но он не прекращает ни то, ни другое. Был бы здесь Мэн Яо, помощник главы Не, он проявил бы деликатность, но Цзинь Гуанъяо, второй молодой господин совсем другого ордена, считает, что старшему брату нужна не деликатность, а помощь. Даже если старший брат думает, что ему никто не нужен, и он справится сам. Всё-таки сочетание силы, самоуверенности и совершенной беспомощности по-своему восхитительно.
- Если этот человек мертв, найти его еще проще, - продолжает он. У каждого клана из великих есть свой способ призвать мертвеца для разговора, если только его душа не разорвана в клочья. Отчасти поэтому хорошо бы скрыть следы пожара до того, как кто-то донесет заклинателям из Юньмэн Цзян о несправедливости, сотворенной какими-то пришлыми господами. Яо наклоняется ближе, чтобы прижать к лицу Минцзюэ влажную ткань с последними остатками целебных трав и позволить текущей сквозь пальцы ци стать для него теперь не теплом, а успокаивающей боль прохладой. - Этот человек и правда стоит всех твоих усилий? Всех жертв?

+1

10

Мысли отвлекают. Они кружатся в голове, словно рассерженные пчелы, жалят тревогой. Минцзюэ хмурится, пытается подобрать слова, обдумывает проблему, заходя то с одной стороны, то с другой. Решение все никак не желало находиться, раздражая еще сильнее. Он не привык чувствовать себя беспомощным. Не привык просить помощи у других, решая свои проблемы самостоятельно. Всегда! Сейчас же глава Не понимал, что сам вряд ли справиться с этим. Но просить помощи не у кого. Поручать решение этой проблемы другим он не решился бы, считая ее личной.
Теплая волна энергии коснулась шеи, прокатываясь вниз к сердцу, растекаясь в груди приятным золотистым светом. Губы дрогнули на миг, сжимаясь теснее, но почти сразу же расслабляясь. Воздух медленно покинул легкие, и снова заполнил их. В сознание все отчетливее проникали ощущения. Легкие иголочки боли, когда пальцы задевали поврежденные участки кожи, острые колючки от вырываемых из тела щепок, мягкие прикосновения тонких пальцев. Последнее и вовсе было странным, незнакомым ощущением. За него то и дело цеплялось сознание, отвлекая снова и снова от кружащих в голове мыслей. 
Боль… Она как раз и не пугала мужчину. Она была привычной, вся его жизнь сопровождалась болью. На тренировках, на ночных охотах, в сражениях. Для воина боль была чем-то вроде показателя, что ты еще жив, что можешь чувствовать, дышать, сражаться. Беспокоила Минцзюэ не боль, а нечто иное, с чем справиться ему с непривычки было трудно. Но остановить его сейчас значит проявить слабость. Глава Цинхэ Не слабым не был. И никогда не будет. Да и объяснить Яо причину такого поступка он все равно не смог бы. Он и себе это объяснить не мог.
Минцзюэ редко молчал, не позволяя словам слетать с губ. В его характере быть импульсивным, высказывать открыто и прямо все, что он думает, говорить сразу, не скрывая, о своих решениях и мыслях. Сейчас же эти самые мысли наполняли его голову болью, а сердце тревогой. А слова никак не желали находиться, чтобы быть высказанными. Густые ресницы дрожали, но глаз он так и не открыл, чуть наклоняя голову на бок, чтобы Яо было удобнее. Ткань чуть царапала раненую кожу, а теплые пальцы успокаивали, невольно позволяя расслабиться. Дыхание выравнивается, становится глубоким, размеренным, спокойным. И лишь пульс то и дело сбивается, частит, снова возвращается в норму, чтобы вновь сбиться.
- Боюсь, искать больше не кого. Не думаю, что оттуда кто-то мог выбраться, - голос Минцзюэ звучитглухо, будто он вовсе не собирался говорить об этом, будто это приносило невыносимую боль. – Я должен был что-то сделать… Это нельзя было оставлять вот так. Сколько можно позволять ему…
Глава Не обрывает себя на полуслове, снова напрягаясь, снова закипая гневом. Шумно выдыхая. Сердцебиение срывается в очередной раз, но уже по совершенно иной причине. Он делает глубокий вдох, задерживает дыхание, считая до десяти, и снова выдыхает, стараясь успокоиться. Все чаще гнев накатывал на него, не заставляя себя ждать. Все чаще мужчина ловил себя на мысли, что вспыхивает слишком быстро по любому поводу. Вот и сейчас, стоило лишь подумать о том, что его раздражает, и горячей волной по венам прокатился гнев. Не то, чтобы раньше Минцзюэ был паинькой и сдерживался, нет. Но сейчас подобные вспышки стали заметно чаще даже для него самого.
Яо склоняется ниже, даже кажется, что его дыхание касается поврежденной кожи, задевает опущенные ресницы. Приятное тепло, так волнующее душу, заставляющее сердце сбиваться с размеренного ритма, превращается в не менее приятную прохладу. В какой-то момент мужчина действуя больше на рефлексах, чем осознанно, перехватывает запястье младшего, сжимая сильнее, чем требовалось, прижимая ближе. На бесконечно долгое мгновение, пока воздух с шумом не выходит из легких. И тут же отстраняется, убирая его руку, но не отпуская. Глаза резко распахиваются, твердый уверенный взгляд ловит глаза напротив. И готовая сорваться с губ фраза застряет в горле. Минцзюэ долго смотрит в глаза напротив. Так близко. Он не мог вспомнить, видел ли когда-нибудь вообще Яо так близко.
- Стоит.
Одно слово. Короткое. И твердое. Минцзюэ думал вовсе не о том человеке, которого искал. Его мысли вовсе были далеки от этого человека. И скорее кружили вокруг совершенно другого, ради которого он все это и затеял. Ради него? Это ведь просто… просто забота о младшем. Которую он обязан проявлять как старший брат. Это его справедливость, которая должна выравнивать его внутренний мир так, чтобы ничто не могло нарушить его стабильности. Если перед Минцзюэ возникала проблема, он ее решал. Своими методами. Но решал. Сейчас же одна проблема переросла в совершенно иную. Ради… него?
Глава Не медленно выдохнул, разжимая пальцы, отпуская руку, что еще минуту назад столь заботливо и сосредоточенно очищала его раны и накладывала лечебные травы. От отвел взгляд, переводя его на реку, куда-то вперед, словно пытаясь рассмотреть, что же там такое за горизонтом их ждет.
- Нам лучше вернуться в Нечистую Юдоль. Нужно что-то сделать с твоим внешним видом. Подождет это твое задание.
Голос звучит спокойно, ровно. Будто не его глаза только что горели от гнева. Будто не он на долгую, непозволительно долгую минуту не позволял Яо отстраниться, рассматривая, как свет луны играет с радужкой его глаз. Но время идет вперед, сметая короткие мгновения прочь в прошлое, заставляя смотреть вперед в будущее, смотреть, и видеть там выстраивающиеся перед человеком проблемы, преграды, взлеты и падения. Напоминая, что жизнь, это не один момент, пусть даже и волнующий, а мириады самых разных мгновений, хороших и плохих, приятных и болезненных, заставляющих чувствовать, дающих понять, что ты все еще жив.

+1

11

Не о чем беспокоиться, никто и не выбрался. Яо очень хочет сказать это вслух. Конечно, он и не думает, что Минцзюэ успокоится, услышав это, но хотя бы для того, чтобы услышать самому, пусть и со своего собственного голоса: никто не выбрался, все мертвы, от прошлого осталась лишь горсть пепла и, должно быть, немало неупокоенных душ. Он всё-таки сдерживается - это будет лишним, сказанного достаточно.
Сказанного достаточно, а если нет, то достаточно железной хватки, которая вновь ложится на запястье. Не для того, чтобы остановить, нет, так не останавливают. И пока дагэ прижимает его ладонь к своей щеке, Яо успевает легко скользнуть большим пальцем по высокому гребню скулы - просто потому что ему хочется сделать это, и потому что нет ни единого повода сдерживать себя. Более того, без усилий находит повод не сдерживать: пусть это будет платой за отметины, которые наверняка останутся на предплечье. Пусть остаются ещё одним напоминанием о том, какими бывают прикосновения Не Минцзюэ. Широкие рукава скроют.
А потом брат отводит его руку от своего лица и наконец открывает глаза. Во взгляде - только уверенность, но взгляд этот меняется неуловимо с каждым ударом сердца, которые Яо ощущает всё ещё лежащими на горле дагэ пальцами - и почему ему пришло в голову отстранить только одну руку? В глазах Не Минцзюэ можно прочесть не так уж мало. Яо не может вспомнить, видел ли такой взгляд у него раньше. В расширенных зрачках, как в калейдоскопе, мелькают осколки мыслей и ощущений, складываясь раз за разом в новые картины, одна красочнее другой. Зрелище захватывающее, и Яо невольно задерживает дыхание. Но ответ на вопрос (который - ведь оба понимают это - не имеет отношения к тому человеку, поиски которого привели Чифэнь-цзюня в самое неподходящее для него место) должен быть высказан словами, иначе он ничего не будет стоить.
И слово рождается. Одного вполне достаточно, чтобы улыбка, которой полнится взгляд, тронула наконец и губы.
- Дагэ всегда так быстро принимает решения...
Минцзюэ опять отворачивается первым. Яо качает головой - кажется, гордо ступать по пути твердому духом мужу намного проще, чем честно разобраться в себе - и потирает освобожденное запястье. Он и сам, конечно, хорош: едва ли может внятно объяснить себе, для чего понадобилось вырывать этот ответ едва ли не силой? Захотелось услышать, захотелось заставить дагэ взглянуть по-другому, без подозрений, без вечных его сомнений, без воспоминаний о бесконечных взаимных долгах, хотя бы на мгновение. Заставил.
Яо редко когда приходилось жалеть о чем-то, дело ведь бессмысленное. Ещё реже - о своём самом сильном оружии, умении манипулировать людьми. Но, наверно, день сегодня  какой-то особенный, и к удовольствию от того, что он получил то, чего хотел, примешивается заметная горечь разочарования: это лаконичное признание - всего лишь музыка, извлеченная из упрямого инструмента чужой души. Если бы только услышать её настоящую, рожденную саму по себе, без усилий с его стороны... Или ему следовало бы напротив бояться этого? Слишком просто ответить на искренность искренностью, преломленной сквозь призму души к искренности непривычной, усиленной до боли, до рези в глазах, до удара в сердце. Пусть это будет только мгновенный порыв, и он может разрушить... Что-то разрушить он может, но мысль теряется среди слишком большого количества "если", которые, к тому же, уже кажутся почти невероятными.
На слова Минцзюэ, брошенные реке, Гуанъяо отвечает не сразу. Не то, чтобы это предложение стоило долгих размышлений, но убедиться в том, что голос не подведет, выдавая непрошенные мысли, важно.
- Думаю, дагэ прав.
Он берёт ушамао там, где оставил, и вновь надевает, скрывая старый шрам на лбу, у самых волос. От некоторых напоминаний о прошлом огонь не избавит. От некоторых избавляться ещё не время.
- Но Цинхэ неблизко. Боюсь, мне может понадобится отдых в пути. Дагэ стоило бы лететь вперёд, не задерживаясь, этот младший брат помнит дорогу.

Отредактировано Jin Guangyao (Воскресенье, 7 марта 12:39)

+1

12

Он всегда принимал решения быстро. Иначе на поле боя никак. Там нет времени размышлять, нет времени взвешивать и рассматривать варианты. Там каждая минута промедления может стоить жизни, и не одной. Жизни его людей. Как воин и командир, Минцзюэ научился брать на себя ответственность за каждую смерть. За каждое свое решение. Принятое быстро и без промедлений. Яо это знал. Прекрасно знал. Он долгое время был рядом, и мог изучить того, кого впоследствии назвал своим братом.
Собеседник задумчив. Какие мысли роятся в его голове, Минцзюэ никогда не узнать. Яо мыслил иначе, другими критериями, другими шаблонами. Его мир был куда более широким и многообразным, чем мир самого главы Не, привыкшего мыслить четкими критериями, делить мир на черное и белое, плохое и хорошее, честное и ложное. Без оттенков и полутеней. Он знал, что когда-нибудь это его и погубит. Но не мог поступать иначе.
Минцзюэ молча наблюдал за действиями Яо. Тот не спешил отвечать, будто сомневаясь в решении старшего брата. Но все же, в конце концов, ответил положительно. И тут же добавил, что не может отправиться туда сейчас, что Цинхэ довольно далеко, и ему нужно время на восстановление. Минцзюэ понимал его. Яо никогда не отличался большим количеством духовной энергии. Конечно, мужчина долго и упорно тренировался, в отличие от его родного младшего брата, который обладал всеми задатками сильного заклинателя, но совершенно пренебрегал тренировками. Тем не менее, Гуанъяо проигрывал в силе многим талантливым молодым людям своего поколения. Не говоря уже о самом Минцзюэ.
Сейчас он потратил довольно много духовной силы. На мелодию, на удерживание барьера, и после на лечение ран. Своих, и его тоже. Глава Не размышлял над всем этим, прекрасно понимая, почему Яо не желал лететь прямо сейчас. Даже если дело было не в духовной энергии, это все равно было рискованно. Его сил вряд ли хватит продержаться в воздухе так долго. Пока он обдумывал все это, взгляд Минцзюэ не отрывался от фигуры напротив. Совершенно безнадежно испачканная и испорченная после одежда. Встрепанные пожаром и последующим побегом волосы. Кожа в черных размазанных полосах сажи. Так непривычно видеть его таким. Конечно, на поле боя Яо выглядел и более неподобающе для благородного заклинателя из влиятельного ордена. Но тогда он и не был еще таким. Совсем молодой парнишка, он носил имя Мэн Яо, и был простым солдатом его армии. Исполнительным, внимательным, старательным юношей, которым Минцзюэ гордился, и которого ставил в пример остальным. Но сейчас… Сейчас он уже не тот человек, которого Глава Не знал, как своего помощника. Сейчас это Цзинь Гуанъяо, помощник главы совершенно другого ордена. Главы, который вызывал у самого Минцзюэ лишь желание хорошенько врезать по его смазливой приторно сладкой мордашке. Поджав губы, мужчина нахмурился.
Взгляд упал на струящиеся по спине волосы. Черные, прямые. В них запутались-застряли несколько крупных хлопьев сажи. Это отвлекло от дурных мыслей, заостряя на себе внимание. Тихо выдохнув, Минцзюэ протянул руку, убирая эти белесые клочки, аккуратно вынимая из тонких прядей и растирая в пальцах. Да, сейчас тщательно лелеемый образ безупречного и благородного заклинателя из клана Цзинь, который создал себе Яо, был бессовестно разрушен. Но таким он нравился Минцзюэ даже больше. Как будто эти росчерки сажи на щеках и перепачканная одежда могла вернуть их в те далекие времена, в прошлое, без предательства, разочарования и боли.
- Отдохнешь в пути. Бася легко справится с такой дополнительной нагрузкой, - мужчина окинул взглядом худощавую фигуру Яо, который, не смотря на все усилия, казался маленьким и хрупким, особенно рядом с Минцзюэ.
Приняв решение, глава Не поднялся. Бася покинула ножны. Массивная сабля с широким прямым лезвием подчиняясь велению своего хозяина, зависла над лодкой. Минцзюэ редко использовал этот способ передвижения, предпочитая более традиционный. Но сейчас выбирать не приходилось. Шаг, и глава клана Цинхэ Не возвышался над рекой и крохотной лодчонкой какого-то не очень удачливого рыбака, служившего сейчас им средством передвижения. Взглянув на Яо, он протянул руку, приглашая присоединиться к себе.

+1

13

Усталое удивление - вот что Яо чувствует, когда Не Минцзюэ принимает своё решение. Конечно, Бася справится, как и сам глава Не, в силах которого сомневаться не приходится, но всё равно объяснить это слишком сложно. Излишне для дагэ, который привык идти по прямой, не усложняя себе путь, когда можно было этого избежать.
Невольно вспоминается тот день, когда в Хэцзяне наведавшийся в лагерь Лань Сичэнь спрашивал его о желании служить ордену Ланьлин Цзинь. Что из того разговора успел услышать Чифэнь-цзюнь, Мэн Яо так и не узнал, но этого оказалось достаточно для того, чтобы в его руках вскоре оказалось рекомендательное письмо для главы Цзинь. Не Минцзюэ и в самом деле всегда принимал решения быстро, чаще всего - не вникая в тонкости и не уточняя детали. И никогда не сомневался. Несколько подслушанных фраз - и он уверен, что служить отвергнувшему и унизившему его отцу - трепетная мечта Мэн Яо, пара неосторожных слов - и он готов отправить единственного толкового помощника в Ланъя, потакая этому воображаемому желанию, не обращая внимания на возражения. Что остаётся, в таком случае этому помощнику, кроме как поблагодарить и проследовать по указанному пути? А затем и дальше, ещё дальше, в самое сердце войны, где о желаниях лучше забыть вообще, где никто не посмеет заикнуться об этичности - лишь об эффективности. Жаловаться на это глупо: очень многому Мэн Яо научился и в Ланьлине, и в Безночном городе, лишь потому что тогда по этой нелепой случайности покинул Цинхэ. Он отдаёт себе отчёт, что только из-за этого стал тем, кем стал: героем войны, старшим из живых сыновей главы Цзинь, братом Не Минцзюэ. Он и не жалеет, лишь иногда спрашивает себя, как могло бы случиться, если бы Чифэнь-цзюнь подошел бы к той двери позже. Спрашивает - и не находит ответа.
Сейчас он ждёт того же. Ждёт, что глава Не согласится с разумным планом, потому что его самого всё ещё ждут дела. Чего не ждёт - так это осторожного прикосновения к своим волосам, мгновенно вырывающего из омута воспоминаний, в котором он почти успел утонуть. Так это того, что на этот раз, похоже, его желание значения не имеет. Яо склоняет к плечу голову, позволяя оценивающему взгляду ненадолго задержаться под полуприкрытыми веками, и взвешивает. Потом коротко кивает, опирается на протянутую руку и легко шагает на саблю. Не только он научился чему-то с того дня в Хэцзяне. Он улыбается, пока Не Минцзюэ не может видеть его лица, разве что в голосе, тут же подхваченном ветром, услышать отголосок этой улыбки.
- Чифэнь-цзюнь научился не отпускать.

Нечистая Юдоль встречает мрачной громадой снаружи и аскетичным уютом внутри. Чтобы научиться видеть её красоту, к ней надо привыкнуть, но для Гуанъяо тяжелый серый камень, как будто нарочно не похожий на легкие, почти летящие комнаты Облачных глубин, как и на богатые павильоны Башни Кои, изобилующие золотым блеском, привычен ещё с той, прошлой жизни. Прошлое, нет, позапрошлое, окутывает дымкой, через которую настоящее кажется не таким уж настоящим. Как будто знакомая книга о ком-то другом или давно звучавшая простая мелодия, которую вспоминаешь, стоит только услышать, даже если был уверен, что давно забыл.
В Нечистой Юдоли есть всё, что необходимо для того, чтобы привести себя в порядок, наконец. Гребни, чистая одежда, горячая вода в купальнях. Слуги, которых Гуанъяо отправляет из отведенных ему гостевых покоев - чтобы не рвать ту самую тонкую ткань прошлого, где никаких слуг у него не было. И время. Впрочем, времени и в самом деле не требуется слишком много, одежда и волосы в порядке, духовные силы восстановлены в полной мере, пальцы вскоре забывают о боли той вынужденной музыки. Лишь кожа на них тоньше, но, конечно, этого не заметить никому, кто не знает, на что нужно смотреть.
Долго оставаться без дела непривычно - Гуанъяо встречается с Не Хуайсаном, и тратит час на небезынтересный спор о строках, нанесенных на новый и лучший из его вееров, и заодно узнавая новости Нечистой Юдоли, идет на тренировочное поле, чтобы увидеть привычно измотанных, но упрямо продолжающих тренировку учеников, и заодно услышать новости Нечистой Юдоли, которыми не спешил делиться Хуайсан, и всё это время внимательно следит за солнцем, дожидаясь времени, когда глава Не обычно заканчивает работу. К этому часу он подходит к двери его кабинета и просит адепта, стоящего на страже, доложить о своём присутствии. Готов дагэ его выслушать или нет, время закончить разговор. Если, конечно, брат не пожелает бежать от гостя в своём собственном доме.

+1

14

Минцзюэ ждет. И совершенно не удивляется тому, что Яо следует за ним. Более того, ему ив голову не приходит мысль, что этот человек может оказать сопротивление или ответить отказом. Не смотря на все их стычки и недосказанности, неодобрение и даже осуждение, Минцзюэ все еще уверен, как и на поле боя в прошлом, принимая решение, он получает в ответ результат его исполнения. Вот и сейчас, он не столько предлагал, сколько ставил перед фактом, а потому принял руку Яо, как должное. Сжал его ладонь в своей, притягивая к себе ближе. Так и не выпустил, направляя Бася к дому.
Продолжать разговор Яо, видимо, не собирался, что пришлось по душе главе Не. Он не хотел об этом говорить. По крайней мере, сейчас точно. Время полета он собирался использовать для размышлений. Следовало обдумать, как поступить теперь, когда единственная нить оборвана, а у человека, который должен был обо всем узнать последним, появилось множество вопросов относительно своего старшего брата.
Но мысли то и дело уходили куда-то в сторону. Минцзюэ вдруг поймал себя на странной мысли, что Яо такой маленький и хрупкий. Сейчас, когда они стояли так близко, когда мужчина положил ему руку на талию, придерживая, чтобы тот не свалился, так и не выпустив узкую ладонь из своих крупных сильных пальцев, привыкших удерживать рукоять далеко не маленькой сабли. Раньше Минцзюэ не обращал на это все внимание. Даже находясь рядом с ним, его голову занимали совершенно иные мысли, чаще всего связанные с боевыми действиями и принятием военных решений. Сейчас же война закончилась, и рядом не было никого, кто мог бы отвлекать  внимание главы Не от деталей, за которые невольно цеплялось сознание.
Возвышаясь позади него чуть ли не огромной скалой, Минцзюэ задумчиво рассматривал человека, которого, как ему казалось раньше, очень хорошо знал. Сейчас глава Не засомневался в этом еще больше. Сколько прошло времени, сколько случилось событий, которые пошатнули его веру в эту убежденность. Сейчас же, чувствуя, насколько они далеки друг от друга, не смотря на столь короткое физическое расстояние, Минцзюэ ловил себя на мысли, что никогда и не знал этого человека. Всегда ли Яо был таким? Мужчина привык уже, что рядом с ним многие казались невысокими. Привык, что он возвышается над любой толпой, словно скалистый выступ над морской гладью. И тем не менее…
На какую-то долю секунды показалось, что если Минцзюэ обнимет его, то сможет укрыть от всех бед их жестокого мира. Нахмурившись, глава Не тряхнул головой, будто в попытке вытрясти оттуда эти глупые мысли. Он поднял голову, всматриваясь за горизонт, в ожидании увидеть, как там появится его родная Юдоль. По щеке мазнула тонкая темная прядь, что заставило еще больше нахмуриться. На слова Яо он так и не ответил.

Нечистая Юдоль встретила их своей величественной мощью. Распорядившись разместить гостя в отведенных для этого покоях, Минцзюэ скрылся в своей комнате. Он как мог оттягивал разговор с ним, понимая, что рано или поздно Яо сам придет к нему. Хотя бы для того, чтобы попрощаться, ведь он не пленник, и дал понять, что у него есть свои дела, порученные его раздражающим отцом. Но зная характер Гуанъяо, тот захочет узнать детали обстоятельств, при которых встретил старшего названного брата.
Весь день Минцзюэ провел за работой. Он гнал от себя мысли, что близится время, когда придется объясняться со своим гостем. Несколько раз поймал себя на том, что с мрачной серьезностью обдумывал, что вообще не обязан ни перед кем отчитываться и оправдываться. Но тут же гнал от себя эти мысли, понимая, что Яо хоть и ниже по статусу, но это напрямую касается его, и было бы не справедливо держать его в неведении.
День неспешно клонился к вечеру, когда ему доложили, что главу желает видеть его названный брат. Вздохнув, Минцзюэ отложил в сторону так и не разобранный отчет, который пытался прочесть последние пол палочки благовоний. Но суть все ускользала от него, а мысли бродили где-то не здесь, возвращаясь к тому, что где-то совсем рядом по коридорам Нечистой Юдоли снова бродит Мэн Яо. И тут же себя одергивал, вспоминая, что это теперь совершенно иной человек, и у него совершенно иные идеи и задачи. Вздохнув, Минцзюэ дал знак, чтобы гостя пригласили в рабочую комнату.
- Надеюсь, ты смог отдохнуть и восстановить силы… - глава Не чуть поджал губы, не желая заканчивать реплику положенным по этикету обращением. – Чем еще я могу тебе помочь?
Минцзюэ понимал, что Яо вряд ли пришел просто попрощаться. И, тем более, что он пришел потому, что попросту желал его увидеть. Но первый поднимать тему так и не решился.

+1

15

Игнорируя то, что старший брат всё ещё окружен горой каких-то бумаг и не выказывает особой радости от новой встречи, Яо кланяется в знак приветствия, ждет, пока адепт закроет за ним двери, и подходит ближе. Кажется, глава Не действительно решил справляться сам. И, конечно, справляется, ведь не существует того, что Не Минцзюэ должен был бы сделать и не может. Долг определяет всё, и так было всегда. Но чем больше усталость, чем меньше времени на медитации и простой отдых, тем быстрее Не Минцзюэ идёт к подведенной лезвием Бася черте. Музыка может отдалить последний шаг, но не может изменить его. Яо нередко думает о том дне, который стает последним для старшего брата, не позволяя спасительной ширме страха или преждевременной скорби скрыть его. Когда день придет, он должен будет сохранять хотя бы внешнее спокойствие. До тех пор - он может ценить отведённое время. Ценить тем больше, чем лучше понимает его ограниченность, чем лучше понимает, кого миру и ему лично придется потерять. Поэтому до тех пор он улыбается тепло, и ни единая тень не омрачает эту улыбку.
- Благодарю дагэ, гостеприимство Нечистой Юдоли, как и всегда, безупречно.
Второй вопрос сложнее. В помощи нет нужды, давно уже нет. Гуанъяо многое может сделать сам, обладая теми деньгами, которые имеет в распоряжении клан Цзинь, и той властью, которой добился самостоятельно. Иногда он делает, иногда вынужден ограничиваться этим "мог бы", но помощи он не просит уже давно, предпочитая всегда полагаться только на себя. Так проще, привычнее, свидетелей меньше, результат предсказуем. Но жизнь не любит предсказуемости, и, когда ее слишком много, вторгается в планы взрывом слепого случая, иногда спутывая все карты, иногда наоборот, расставляя всё по местам. Случаи Гуанъяо ценит особенно. Если вспомнить, то именно случаи переворачивали с ног на голову всю его жизнь, позволяя сделать очередной шаг, подняться еще ступенью выше. Нередко он видит в случаях особые знаки. Этот как раз из таких. Случайное зрелище случайно сожженного прошлого не может ничего не значить. Но... что именно? С этим ещё предстоит разобраться. Позже. Сейчас - он понял это только что, понял вдруг - нужно совсем другое.
- Дагэ уже помог.
Гуанъяо подходит к столу, за которым работал Не Минцзюэ. Бумаги, кисти, тушь, киноварь - Чифэнь-цзюню здесь не место, даже несмотря на то, что он глава ордена. Все помнят об опасности искажения ци от чрезмерного усердия в самосовершенствовании, но разве для воина увязнуть в болоте бюрократии - не искажение? Может быть, даже худшее. Его улыбка постепенно выцветает, возвращая лицу серьезное выражение. В Нечистой Юдоли Мэн Яо улыбался нечасто, но тогда шла война, сейчас же - дело совсем в другом. Он не хочет, чтобы Не Минцзюэ, привыкший к улыбкам как главному политическому соусу, под которым одинаково подаются и пиры, и массовые казни, считал его слова очередной уловкой. Ведь этого он ждёт - уловок и больше ничего, с того самого дня, когда им пришлось встретиться в Знойном дворце. Может быть, это надломилось вчера, но надломить мало, надо переломать. Ещё лучше - размолоть в пыль и развеять по ветру, но в возможность этого Гуанъяо не верится, для такого нужно что-то большее, чем просто слова. И попросту рано.
Время для другого, для того, во что он сам верит. Дагэ не приглашает сесть, будучи совершенно точно не в настроении для трудной и долгой беседы, но в этом нет необходимости. Яо просто опускается на колени рядом и склоняется в глубоком почтительном поклоне.
- Я хотел поблагодарить тебя за это, но так и не нашел слов, которые были бы уместны.

+1

16

Минцзюэ склоняет голову, чуть прикрывая глаза. Ему несомненно приятно слышать похвалу в адрес своего клана и резиденции. Хоть и понимает, что все это больше формальности, и Яо не мог сказать иначе. Бросив взгляд на подошедшего мужчину, Минцзюэ снова опускает его на лежащие перед ним бумаги. Все это утомляет. От осознания, сколько еще предстоит сделать, на виске начинает пульсировать вена. Глава Не устало потирает переносицу, заставляя себя успокоиться.
Слова Яо наводят на невеселые мысли. В которые углубляться ему совершенно не хочется. А еще они напомнили ему о деле, которое он так и не завершил. Обдумывая разговор с Гуанъяо, он думал совершенно о другом. И выпустил из внимания провал, совершенный им благодаря Бася. Как же подставило Минцзюэ его собственное оружие, мужчина сокрушенно вздохнул, прикрывая глаза. Раньше он уже обдумывал варианты, как сообщить об этом Яо, но так и не пришел к окончательному решению. И сейчас поведение мужчины заставило напряженно вспоминать об этом всем.
С другой стороны, За все время Мэн Яо даже не вспомнил о том, что среди погибших может быть человек, близкий ему. Этот факт выскальзывал из внимания Минцзюэ долгое время. Сейчас же он вдруг замаячил перед глазами, заставляя лишь сильнее хмуриться. Возможно ли, что спеша реализовать свое решение, глава Не упустил из виду некоторые важные детали, не собрав достаточно информации? Такое за ним вполне можно было заметить. Особенно в последнее время, когда он упорно отказывался находить себе приближенного помощника, стараясь справляться со всеми делами сам, увязая все  сильнее в бумажной волоките. Его привычный метод принятия решений тут действовал слабо, или не действовал вообще. Это раздражало только сильнее. Но Минцзюэ не собирался сдаваться, признавать поражение, расписываться в своей слабости.
Утомленный и раздраженный пришедшими в голову догадками, глава Не совершенно не готов к действиям своего гостя. Отпрянув чуть назад, мужчина не сдвинулся с места, но с подозрением посмотрел на склонившегося перед ним человека. Яо действовал слишком непредсказуемо. Только Минцзюэ пришел к выводу, что, возможно, в словах Лань Сичэня действительно есть рациональное зерно и он сам погорячился в тот раз, только подумал о том, что у них, возможно, еще есть шанс, если не вернуть, то хотя бы изменить те отношения, что сложились после войны между двумя назваными братьями, и Яо снова заставлял его напряженно замирать в попытке разгадать его действия, понять, не несут ли они скрытого смысла, угрозы, очередной хитрости.
- Что ты задумал? Прекрати это. Понятия не имею, о чем ты сейчас говоришь.
Минцзюэ буравил хмурым взглядом мужчину. Понять его замыслы главе Не никак не удавалось. Как ни крути, но между Хуайсаном и Гуанъяо было много общего. У обоих имелся живой пытливый ум, обоих посещали идеи, проследить которые Минцзюэ никак не удавалось. Но если родному брату глава Не доверял по умолчанию, то для названного, который сейчас находился перед ним, это доверие дало трещину уже давно, и восстановить его никак не удавалось.
Приготовленные для этого разговора слова застряли в горле, Минцзюэ сжал пальцами точку на переносице, стараясь унять усиливающуюся головную боль. Ощущение, что он допустил непоправимую ошибку, крепло с каждой минутой. Каким бы прекрасным воином он ни был, политические игры ему удавались из рук вон плохо. Осознание этого сводило мужчину с ума не хуже влияния его собственного оружия на духовную энергию в его теле.
Сложно было понять, чего добивался Яо своим поступком, но это дало тот самый толчок, который был нужен Минцзюэ, чтобы начать неприятный для обоих и, несомненно, тяжелый разговор. Выдохнув, он опустил руку и некоторое время бездумно смотрел на лежащие перед ним бумаги. Потом решительно собрал их и отодвинул в сторону. Их место заняли две чаши и невысокий кувшин, который был извлечен из стоящего в стороне шкафа. Резные дверцы из темного дерева изображали некий цветочный узор, на полках разместились свитки и скрепленные стопки докладов. Среди них затерялось несколько подаренных братом статуэток из нефрита и отобранный не так давно веер, который Минцзюэ грозился сломать, но так и забыл тут.
- Тот пожар… Я не хотел, чтобы так случилось. Это была случайность… - Минцзюэ не смотрел на собеседника, сосредоточенно разливая крепкую настойку на горных травах, подарок Хуайсана, вернувшегося из последнего путешествия. – Но, думаю, ты вряд ли поверишь, если я скажу, что сам оказался там тоже случайно. Я бы и не опустился до столь открытой лжи, тебе это тоже известно.
Минцзюэ наконец поднял тяжелый взгляд на собеседника, знаком приглашая его присоединиться к нему не только в разговоре, но и выпивке.

+1

17

Что он задумал? Что задумал - вот и всё, что интересует дагэ. Что бы ни происходило вокруг, если это непонятно, необъяснимо, не укладывается в рамки того, что можно предсказать ясный и прямой ум воина - значит, заговор. И кто лучше всего подходит для того, чтобы этот заговор плести? Конечно, младший брат. Яо не пытается объяснить, что он задумал, потому что знает, что не будет услышан. Он сделал то, что должен был сделать: предупредил. Благодарность недорого стоит, если её можно отдать словами и поклоном. Нет, это только внешнее, настоящая - спрятана, и будет извлечена только тогда, когда в ней появится необходимость. Один долг, только и всего.
Поэтому Гуанъяо послушно прекращает, вновь поднимается на ноги, опускает взгляд. Если бы этот поклон был началом его замысла, он не упустил бы мгновения растерянности брата - для удара ли или для слов. Но от этой точки Минцзюэ должен идти сам. Задавать вопросы, если хочет узнать. Выгнать, если не хочет видеть. И он ждёт.
Дагэ выбирает другое. Понятное. Вино из Цинхэ - Яо хорошо помнит его вкус и крепость - не для того, чтобы развязать язык. Оно бьет в голову прямо и честно, не подкрадываясь исподтишка. Можно смягчить удар духовной силой, не позволяя напитку слишком буйствовать в крови, но избежать его можно лишь отказавшись выпить - мало кто рискнет.
Слова тоже бьют - бьют прошлым наотмашь по лицу. Не эти ли слова говорил он сам, застигнутый над убитым ланьлинским офицером с окровавленным мечом в руке? Ему интересно, помнит ли об этом сам Не Минцзюэ, но, конечно, он не спросит, потому что это значило бы вместо разговора получить очередную ссору и очередную порцию рассуждений о том, что только Чифэнь-цзюнь знает и имеет право решать, что такое справедливость.
- Ты искал, - соглашается Яо без тени рвущейся наружу злой улыбки, не отрывая взгляда от лица брата, пока тот вовсе не стремится поднять свой, - одного человека.
Он уже спрашивал, нашел ли, и уже получил ответ. Возможно, однажды он спросит ещё раз, и получит другой. Но не сейчас. До сих пор нет повода думать, что нашел, пусть и не то, что искал.
- Ты не стал бы лгать, - соглашается и с этим. - А если бы стал, не смог бы сделать это незаметно. Но ты мог молчать. И попросить молчать меня. Ты знаешь, что я не отказал бы тебе.
Гуанъяо умел молчать. Ничуть не хуже, чем говорить. Сколько тайн самых разных людей хранила его память, чтобы извлечь только тогда, когда это будет необходимо. Многие из них - никогда. Сколько своих собственных секретов, о которых никто и никогда не узнает, было у него. Почему бы не найтись месту для ещё одного?
Он протягивает руку за наполненной вином чашей. Острый аромат трав щекочет нос, не пытаясь обмануть мягкостью. Напоминая о временах, когда всё это было так привычно, что Яо почти мог назвать это своим. Почти - потому что он так и не получил тогда приглашения в орден. Почти - потому что он даже понять не успел, как и когда всё это закончилось, и ароматные горные травы потонули в огне.
- И ты всё ещё можешь. Но если ты готов говорить - я готов услышать.

Отредактировано Jin Guangyao (Четверг, 11 марта 14:50)

+1

18

Минцзюэ молчит. Да, они это уже обсуждали. Еще там, во время пожара. Когда сидели в лодке, и Яо залечивал его раны. Раны, о которых сейчас напоминает лишь чуть более другой оттенок кожи, более гладкий и нежный. Но и они скоро загрубеют и вернутся в привычную норму. Особенно руки, привыкшие к постоянным тренировкам. Он дал ответы. Скупые, ничего не объясняющие. Хватило ли их Яо? Сомнительно. Но тот не спешит расспрашивать снова. Он способен добыть информацию. Способен узнать другими путями все, что его интересует, что может быть полезным. Об этом Минцзюэ знает не понаслышке. Вот только…
Вот только в этот раз ничего не выйдет. Ведь ответы знает только он сам. Никому Минцзюэ не открывал своих мыслей в этот раз. Никому не смог довериться. Довериться… Когда он вообще доверял кому-то после того случая? По-настоящему доверял. Слишком свежи раны, не смотря на время. Слишком тяжелы воспоминания, не смотря на желание все забыть, отпустить, не возвращаться в прошлое.
Прошлое не только для него оседает тяжелым. У Яо оно было не менее тяжелым, об этом Минцзюэ помнил. И пытался решить это по-своему. В который раз за последний день задумываясь, а нужно ли вообще кому-то все это. Кроме него самого и его дурацкого чувства справедливости. Тяжелый взгляд перекочевал с полной чаши в руке на Яо. Как часто он принимал решения за него, не интересуясь его мнением, принимая желаемое за действительное? Вот только желаемое кем? Видимо, его собственным чувством справедливости. Иногда, втайне от всех, наедине с собой, глубокой ночью, Минзюэ позволял себе мысли, несколько эгоистичные и вольные, для столь правильного и уверенно движущегося по пути справедливости мужа. Но признаваться в столь позорной слабости он бы не стал даже под страхом смерти.
Но теперь перед ним вставала другая проблема. Если принятое решение неверно в корне, что же теперь ему самому делать? Выходит, он вообще зря все это затеял. И нет у этой ситуации решений. По крайней мере, вот таких простых, как он привык. И как теперь выходить из этой ситуации он не имел представления. А еще выходит, столько жертв в том доме все на его совести. Вот такая у него справедливость? Минцзюэ помрачнел еще больше.
- Да. Искал. Не нашел. И… - Минцзюэ замолчал, обдумывая слова, взвешивая их, не решаясь подписаться в своей слабости. Вздохнул, сжимая в пальцах тонкий фарфор чаши. -  У меня появились сомнения.
Терпкое вино опалило губы, проскользнуло по пищеводу, обжигая желудок. Мигом врываясь в утомленный мозг. Но привыкший к крепкому алкоголю, глава Не даже не заметил этого, продолжая мрачно размышлять о сложившейся ситуации. Повертев в пальцах чашу, он вздохнул, поставив ее на стол. Опустив голову, Минцзюэ подпер ее рукой и тяжело вздохнул.
- Они все погибли. Из-за меня. Все! Сколько еще я погубил жизней вот так, не задумываясь, преследуя свои цели…
Сжав пальцы, он с силой ударил по столу, выплескивая все свое негодование. В душе снова поднималась волна гнева и ярости, теперь уже на самого себя. Налив еще вина, мужчина не задумываясь опрокинул чашу, резко выдыхая. Не часто он задумывается о собственных поступках, не часто сомневается в принятых решениях, привык считать, что каждое из них правильное, что решительность их принятия обеспечивает их верность априори. И вот глава Не сталкивается с проблемой, когда вся эта чертовски привычная и правильная по его мнению схема дает трещину. А с ней дает трещину и его собственная уверенность в том, что его решения вообще были правильными. И эта мысль сейчас разъедала изнутри, позволяя внутренней тьме радостно ликовать, нетерпеливо ожидая, пока внутренние барьеры окончательно рухнут.
Бася, стоящая тут же на массивной подставке, предупреждающе завибрировала.

+1

19

Сомнения. Вечный демон для всех, кто должен принимать решения и нести за них ответственность. Тот, кто сумеет избавиться от сомнений, получит особую силу над этим миром и собой. И, скорее всего, долго не протянет. Те, кто не сомневаются, безумны, от таких избавлчются сразу, как только могут дотянуться. И всё-таки сомнения - слабость, которую принято скрывать, ведь незачем сомневаться тому, кто идёт по правильному пути. Яо знает, что такое сомнения, но никогда не видел их в глазах Чифэнь-цзюня. Справедливость слишком ярко указывала путь, слишком слепила взгляд, чтобы он мог оглядеться и задать себе резонные вопросы. Что же теперь? Она погасла? Или вера в неё?
Мощный удар заставляет кувшин подпрыгнуть, а пустую чашу - покатиться по столу. Не Минцзюэ перехватывает и то, и другое быстро и наливает еще вина. Лучше бы разбились, - отмечает Яо про себя и отставляет в сторону ту, которую едва успел поднести к губам.
- Много, - просто отвечает он, потому что говорить иначе значит  откровенно лгать. - Ты прошел войну.
Войну, необходимость которой понимали все, и глава Не - в первую очередь. Войну, в которой он получил намного больше, чем потерял. Войну, в которой для него было лишь черное и белое. Но не теперь, нет.
Нужна песнь очищения, вот только цинь погиб в огне, а искать другой в Нечистой Юдоли долго, а может, и вовсе бесполезно. Но сомнения - это очевидно - не просто не идут Чифэнь-цзюню на пользу, они убивают его, прокладывая прямую дорогу к искажению ци. Звать слуг? Как бы они могли помочь? Спасаться бегством? От младшего в достославной троице этого и ждут, так что терять нечего. Кроме дагэ. Время для очередного решения, а для собственных сомнений - ни времени, ни права.
- Это правда, ты убил сотни людей, преследуя свои цели. Вспомни об этих целях. Остановить того, кто сжег Облачные Глубины и уничтожил Пристань Лотоса. Отомстить за отца, позволив его духу наконец успокоиться. Защитить своих людей. Может быть, мне не хватает благородства, чтобы понять справедливость, но даже на улицах Юньпина учат тому, что тот, кто не умеет ответить на угрозу ударом, уже мертв, только ещё не знает об этом.
Бася дрожит в ножнах, дурной знак. Может быть, всё, что он говорит - неправильно, но сейчас собственный голос - единственные струны в распоряжении Гуанъяо. Мелодию же приходится выплетать из воздуха, словами создавая новую песнь. Не очищения, нет. Осознания? Всё равно, лишь бы работало. То, что он говорит, должно бить больно, ведь он не пытается оправдать, растушевать вину, лишь затачивает её острее, чтобы вскрыть гнойник. Хорошо бы при этом не перерезать что-нибудь важное. Нет, это опять о сомнениях, которые сейчас недопустимы. Яо успокаивающим жестом кладет ладони на запястья старшего брата. Нужно говорить.
- Если справедливость в том, что за всё приходится платить, то пожар стал её частью, платой за силу, которая позволила тебе спасти столько людей. Если нет...
Сабля не унимается, и на лице Не Минцзюэ не видно понимания. Зачем тебе понадобилось туда лезть? – это спрашивает в голове голос дагэ. И, казалось бы, он прав. Но здесь вновь поле боя, а на поле боя только победа означает жизнь. Значит, победу надо вырвать, чего бы это ни стоило.
Хэньшэн, обвившийся вокруг пояса, тоже тонко поёт и наливается силой. Какое-то время он сможет отражать атаку. Гуанъяо слишком хорошо понимает свои возможности, чтобы рассчитывать не более чем на несколько ударов сердца, но и этого должно хватить. Что ты задумал? - опять подбрасывает память. Он ведь всегда задумывает что-нибудь, никогда и ничего не делает просто так.
Яо опирается на ладони, лежащие на запястьях дагэ, прижимая их к столу, и подается вперед, сокращая расстояние до совершенно неприемлемого. Ему нужно будет всего несколько мгновений, чтобы запечатать духовные силы в мередианах брата и дать остыть и ему, и сабле. Всего несколько мгновений, но ни одно из них нельзя будет потратить впустую на лишнее движение. Поэтому - близко, поэтому - взгляд прямо в глаза, чтобы вовремя заметить проблеск - неважно сознания или безумия. Поэтому - слова, самоубийственно глупые, которые должны склонить весы в одну сторону или в другую.
- Если нет, то ни к чему сдерживать Бася. Мои руки в крови не меньше, чем твои, пусть забирает за это мою жизнь.

Отредактировано Jin Guangyao (Пятница, 12 марта 19:42)

+1

20

Внутри все клокотало. Гнев, на самого себя, на мир вокруг, на несправедливость. Мужчина хмурился, сжимая пальцы в кулаки. Вены на его руках вздулись, пульсируя в такт мощным ударам сердца. Он слушал мерный голос Яо, который врезался в сознание жесткими колкими словами.
Много. Он убил очень много людей. Ради чего? И тут же приходит ответ. Ради народа. Своего народа. Его безопасности. Его спокойной жизни. Он отомстил за отца, отомстил за брата и его дом, отомстил за Пристань. Хотя и не имеет к ней никакого отношения. И все же. Так было правильно. Так было справедливо. Никто не может приходить в его мир и сеять боль и панику, хаос и страдания, нести войну. Никто!
Пальцы побелели, с такой силой сжимались кулаки главы Не, когда его мысли медленно вернулись к ненавистным Вэням. Тех уже и нет в этом мире, если и остались, лишь жалкие остатки, старики да дети, не стоящие внимания. Скольких он убил там, на поле боя? Все это было нужно для достижения мира. Для создания покоя и благополучия его собственных людей. Он должен был это сделать, как глава ордена и клана. Это его обязательства перед теми, кто возлагает на него надежды и ищет его защиты. Его обязательства…
Ответить на угрозу ударом. Ненависть порождает лишь ненависть. Агрессия еще большую агрессию. Так было всегда. И он это знал. Но не мог не отвечать на удар ударом. Не мог закрыть глаза и молча отойти в сторону, когда на его земли пришел враг. Его воспитывали как воина. Как опору для их клана, для всего ордена. Нет в Цинхэ Не трусов. Нет слабаков, что позволят бандитам разорять их земли. И сабли поют победную песню, пускаясь в пляс на поле боя. А после требуют еще и еще, и усмирить их пыл невероятно сложно.
Вот и сейчас Бася откликается за гнев внутри него. Зовет, манит, увлекает в свой мир, мир крови, смерти и упоительного боя. Пламя в груди разгорается все сильнее. И тонкие пальцы, что ложатся на его запястья, лишь распаляют его сильнее. Неужели этот глупец считает, что способен остановить его? Удержать. Сравняться с его силой. С силой самого Цинхэ Не! В груди клокочет темная энергия, готовая вырваться наружу, показать этому слабому зарвавшемуся человечишке, кто здесь хозяин.
Вены под тонкими пальцами Яо пульсируют все быстрее, в бешеном ритме, сбиваясь и частя. Давление на руки увеличивается, а все поле зрения заполняется им. Исчезает комната, стол, осколки чаши, что была безжалостно раздавлена. Остается лишь он. Его лицо, бледное, с тонкими линиями и печатью волнения в чуть изогнутых темных бровях. Его глаза, темные, глубокие, пронзительные. Тонкая черная прядь, выбившаяся из прически и упавшая на щеку. Такая тонкая, что почти не заметна была бы, если бы не бледная кожа. Пульс спотыкается и на долгое мгновение замирает, будто забывая, к чему вообще так разогнался, залюбовавшись тонким росчерком туши на бледной щеке.
«…пусть забирает… жизнь»
Густые брови хмурятся. Рокот в груди нарастает, выдавая недовольство мужчины. Руки вздрагивают от напряжения.
- Нет!
Минцзюэ встряхивает головой и выпрямляется, делая глубокий вдох, прикрывает глаза. Медленно, очень медленно пульс выравнивается, возвращаясь в спокойный ритм. Тонкие пальцы на запястьях обжигают, но глава Не так и не открывает глаз, пока не приходит к осознанию, что контроль вернулся к нему в полной мере. Бася рядом с ним затихла, будто разочарованная, снова засыпая. Медленно выдохнув, Минцзюэ открывает глаза. Взгляд упирается на лежащие на его запястьях руки, скользит по тонким белым пальцам, так контрастирующим с его смуглой кожей. Не поднимается выше, продолжая изучать руки, что так отчаянно пытались его удержать от очередной ошибки.
- Он заплатит.
Тихо, почти не слышно. Медленно, и от этого лишь более неизбежно. Это можно было посчитать прямой угрозой. Но у Минцзюэ не было плана, не было ничего, кроме упрямого твердого знания, он обязательно за все заплатит. Как, это уже дело десятое. В конце концов, каждый из них заплатит по счетам. Никого не минет эта участь.

+1

21

Нет! Конечно же нет. Он рассчитывал на это, надеялся именно на это, оставляя другой способ на тот случай, если выбора не будет. Но он всегда думал, что Не Минцзюэ намного сильнее, чем считают. Никто никогда не сомневался в физической силе главы Не или в его силе заклинателя, но почему-то полагалось очевидным, что его жизнь и смерть зависят только от желаний его сабли, а не от его собственной воли. Настолько очевидным, что и сам глава Не верил в это, находя спасение лишь в очищающей сердце музыке. Можно догадаться о причинах. Заставить думать так, заставить сильного обреченно ждать смерти - выгодно. Почти так же выгодно, как заставить главу Цзян выбросить сильнейшее своё оружие на заброшенную гору, заставив высаживать редис на мелких могилах, чтобы не умереть от голода. Кто мог бы добиться такого? На этот раз не Цзинь Гуаншань, ведь Не Минцзюэ должен был видеть судьбу своего отца, чтобы поверить в такую же для себя. Результат ли это усилий Вэнь Жоханя, или кого-то, кто действовал еще раньше - теперь уже не узнать. Да и не так уж важно, важнее то, что Яо, рассматривая замершую в ножнах Бася, видит: это проклятие можно преломить, он сам может, он сам только что сделал это. Он, Цзинь Гуанъяо, и никто другой, сегодня победил.
- Ты победил, - устало выдыхает он, переводя взгляд на лицо брата, пока тот неотрывно смотрит на его руки, всё так же лежащие на запястьях. Их он отнимает сразу же, как будто обжигаясь, с испуганной и виноватой улыбкой. - Прости, дагэ, я не должен был...
Должен или нет, теперь не имеет значения, потому что цена стоила результата. Может быть, теперь Не Минцзюэ сможет увидеть, что вовсе не обречён. Темная ци, которой от сабель Цинхэ Не несло за десяток ли, конечно, не исчезнет, но Не Минцзюэ больше не сможет оправдывать себя тем, что оружие сильнее него. Не сможет сдаться. Не сможет ранней смертью ослабить братство, а значит, и его, Яо, лично. Если это не продлит его жизнь, то, вероятно, ничто больше не продлит - невозможно же всерьез рассчитывать на то, что под рукой в нужный момент окажется гуцинь и кто-нибудь из братьев. Но говорить об этом сейчас не время - позже, когда дагэ осознает всё, что произошло, и до него наконец можно будет достучаться. Сейчас он говорит о другом, как будто отзвук только что затихшего гнева всё никак не может улечься. Как будто Не Минцзюэ не позволяет его улечься, не желает отпускать. Ну и кто теперь его главный враг, когда все враги повержены - не от ли сам? Гуанъяо коротко вздыхает, и в улыбке его явственно чувствуется горечь того вина, которого он даже выпить не успел
- Кто заплатит, дагэ? За что заплатит? Мы не можем отложить расплату и торжество справедливости на другой день?
Хорошо хоть не "ты заплатишь" на этот раз, хорошо. В последнее время все за что-то платили: Сюэ Ян - за свои подвиги, Не Хуайсан - за подвиги брата, юньпинские шлюхи... Эти просто попали под горячую руку, но и им наверняка было, за что заплатить.
Мысли возвращаются к сожженному борделю сами собой. Значит, это случайность. В какой-то мере даже жаль, мысль о том, что дагэ намеренно устроил пожар, чтобы добиться именно того, чего добился, - была приятным фантомом, с которым не хочется прощаться. Впрочем, домысливать можно самые невероятные мотивы, а результат всё равно останется прежним, и этот результат Яо более чем устраивает - часть счетов, малая часть, оплачена. Хорошо бы выкупить ту землю, устроить на ней что-нибудь грандиозное, чтобы стереть весенний дом не только с лица земли, но даже из памяти людей. Надо прощупать эту возможность - не напрямую, конечно, но такие дела Яо устраивать умеет без лишнего шума.
Нет, об этом следует подумать в другой раз, сюда он пришел не для этого. Гуанъяо протягивает руку и берет со стола осколок чаши, чтобы внимательно осмотреть его. Следов крови не видно, кажется, рукам дагэ на этот раз повезло. И всё же, Нечистой Юдоли стоит покупать чаши из фарфора потолще.
- Сегодня ты бы мог просто рассказать мне всё. По порядку. И, - чудом выживший кувшин с вином он убирает со стола, - если позволишь, я лучше приготовлю чай.

Отредактировано Jin Guangyao (Понедельник, 15 марта 19:33)

+1

22

То, с какой поспешностью он убирает руки, заставляет Минцзюэ задуматься. Нотка горечи оседает в его душе, но мужчина не придает этому значения. Проводив взглядом кувшин, позволил его забрать и собрать осколки. Вздохнув, мужчина отвел взгляд, рассматривая рисунок из тонких дощечек на окне. Он обдумывал слова Яо, пока тот заваривал чай. По просьбе гостя слуги принесли свежую воду. В углу все так же сиротливо стоял чайный столик с набором для чая. Им давно не пользовались, но слуги с завидной скрупулезностью вытирали пыль, поддерживая все в чистоте.
Минцзюэ перевел взгляд на заваривающего чая Яо, чинно сидящего у чайного столика. Такая до боли знакомая картина, сейчас кажущаяся далекой и чужой. Раньше не было и дня, чтобы Мэн Яо, личный помощник главы Не, не сидел вот так у низкого столика, заваривая чай, чтобы дать возможность мужчине немного передохнуть от дел. Вот так же разжигал угли в небольшой жаровне, ставил на них воду, заваривал душистый чай. Каждое движение было неспешным и плавным, наполненным необыкновенной гармонией. Минцзюэ следил за ним раз за разом, чувствуя, как уже от этого на сердце становится спокойнее. Сейчас, наблюдая за его действиями, глава Не ловил себя на том, что все это время тосковал по таким вот мелочам, что составляли его прежнюю жизнь. Мелочам, которые больше не вернуть.
Минцзюэ считал эту победу полностью заслуженной Яо. Без него мужчина вряд ли справился. Все знали, что темная ци сабель Цинхэ Не рано или поздно берет верх над своими хозяевами. И сам Минцзюэ был готов к этому с самого детства. Лишь старался выжать из себя максимум до этого момента, развивая орден и давая возможность клану закрепить свои позиции, чтобы брату было легче справляться с делами после. Глава Не был преисполнен благодарности двум названным братьям, за возможность отодвинуть неизбежное хоть немного, выигрывая для него время. Мелодия очищения действовала на него успокаивающе, заставляя бушующую внутри темную ци сдавать позиции, не позволяя ей захватить верх над его духом и разумом. Нет, это его победа и только его.
Минцзюэ продолжает неотрывно следить за его руками, а его мысли бродят где-то в ином месте, возвращаясь в те далекие дни, когда Яо еще был помощником главы, единственным, кто умудрялся, не вызывая гнева и раздражения, заботиться о нем, отвлекать от дел, мягко вносить свои идеи, давая Минцзюэ более широкий взгляд на все, что творится вокруг. Глава Не так и не нашел себе достойного помощника. Никому не удавалось так умело гасить его вспышки гнева, так бесстрашно бросаться вперед, когда он выходил из себя, чтобы успокоить. Смотреть с опаской, но без страха. На сердце стало тяжело, а в темных глазах поселилась тоска. Опустив голову, Минцзюэ наконец отвел взгляд, снова прикрывая глаза и медленно делая вдох, чтобы, задержав дыхание на несколько секунд, снова выдохнуть.
- Женщина, давшая жизнь достойному человеку, какое бы положение не занимала, не достойна насмешек. Злорадствовать над человеком только потому, что их собственная красота уже начала увядать… Страх захватил их души. И заполнил их ненавистью и желчью. Они сами навлекли на себя беду злыми недостойными речами.
Сначала не получалось. Он и сам с трудом представлял себе, где это самое начало. Разворошенная воспоминаниями и ненавистью тьма не желала уходить просто так. А попытки систематизировать в голове все произошедшее, выдавали только вот такие обрывочные воспоминания, позволяющие сложить из рассыпавшихся кусочков хоть что-то связное, чтобы восстановить картину в целом. Он отправился в тот город в поисках человека. Важного для его названного младшего брата человека. Он хотел… А что собственно он хотел? Иметь возможность заставить заткнуться Гуанъшаня и заплатить за оскорбления, которым он подверг Яо? Возможность заставить замолчать каждого, кто распускает эти гадкие слухи и обсуждает за спиной человека, который куда достойнее их самих? По всему выходит, что решение он принял только для того, чтобы был повод на законных правах ввязаться в драку с кланом, который его уже много лет раздражает. Повод развязать войну? Как будто всем было мало той, что отгремела совсем недавно.
Минцзюэ прикрывает ладонью глаза, не в силах поверить, что он настолько сильно погряз в своей тьме. Так глубоко, что даже благовидные и достойные с виду поступки на самом деле имеют под собой настолько темные и подлые мотивы. Видимо, его время и правда подходит к концу, от чего на сердце стало еще тяжелее и тревожнее.

+1

23

В рабочем кабинете Не Минцзюэ теперь нет чая, который он мог бы выпить, чтобы ненадолго оторваться от работы. В рабочем кабинете Не Минцзюэ теперь не держат даже кувшина с водой: и за ней, и за чаем, и за углями для жаровни приходится послать слугу. Когда вода наконец нагревается, Яо омывает чайный лист, одновременно пытаясь убедить себя, что теперь это не его забота. Что ему, в общем-то всё равно. Что его обязанности уже давно и рядом не стоят с обязанностями Мэн Яо, помощника главы Не. Что и тогда то, что он делал, можно было счесть выходящим за рамки этих обязанностей, а сейчас - и подавно: забота о старшем названном брате должна быть куда более сдержанной.
Среди листьев оказывается переломанный, и Яо аккуратно извлекает его - чай должен быть идеальным. Ладно, демоны с ним, пусть сегодня будет последний раз. Только ради своих собственных воспоминаний. И ещё - ради того, чтобы услышать наконец ответы. Хотя он давно сложил два и два, но догадываться - это одно, а знать - другое. Других причин стараться, конечно, нет и не может быть.
Только вот даже в мыслях это всё звучит жалко, настолько жалко, что поверить себе не удаётся. Вода покрывает чайный лист, и Яо, вместо того, чтобы считать удары сердца, слушает неслышную никому больше песню - совсем простую, незамысловатую, ту, которую пела Мэн Ши, делая напиток и обучая сына - эту науку она считала приемлемой даже для будущего заклинателя. Когда песня подходит к концу, нужно налить чай в чашу, тогда он получается янтарным и прозрачным, и вкус куда мягче, чем если просто считать.
Всё это время он молчит, и Минцзюэ молчит тоже. Глава Не бывает разговорчив не так уж часто, особенно когда его мысли заняты. С того мгновения, когда Яо разжег жаровню, до того, как чай наполнил чашки, он успел смириться с тем, что разговор не получится. Наверно, не стоило просить прямо, надо было попытаться вывести брата на откровенность намеками и обходными путями. Ничего, и без этого понятно. Почти всё понятно. Почти.
Когда Яо подносит чай, Не Минцзюэ наконец говорит, заставляя дольше задержать взгляд на движении губ. Гуанъяо готов убедить себя, что ослышался, но это будет очередной ложью самому себе. Приходится принять очевидное: Чифэнь-цзюнь не просто нашел себе оправдание, он переложил свою вину на плечи своих жертв. Что ж, это интересно. Справедливо или нет - трудно сказать, но интересно. Женщины всегда презирали Мэн Ши, чувствуя, что она была лучше них. Во всём лучше. Они смеялись над ней, унижали, пытались открыть глаза на то, что её ожидание глупо и лишено смысла. Они заслужили смерти, это несомненно. Но с тех пор прошло больше десятка лет, и едва ли в том борделе до сих пор работал кто-нибудь из тех, давних. Те, кто погиб в пожаре, были другими женщинами, знавшими Мэн Ши разве что по старым слухам. Хотя нет, другими они не были. Те же шлюхи, только лица другие. Пусть ответят за тех, зачтётся.
Яо садится рядом и вкладывает горячую чашу прямо в руки Не Минцзюэ, чтобы чай так и не остался, забытый, стоять перед ним на столе или не стал жертвой очередного удара. Вкладывает и ждёт, пока тот сделает хотя бы глоток.
Не все элементы мозаики встали на свои места, но и без недостающих картина достаточно ясна. И в то же время невероятна.
- Только один вопрос, дагэ. Только один - и я больше не вернусь к этой теме.
Он не обещает, что вопрос будет простым. Он не может даже потребовать ответа, но и не задать его не может. Столько слов сказано, и все противоречат одному. Яо не понимает. Непонимание - слабость, и ядру этой слабости он сейчас смотрит в глаза. Нужно понять, иначе слабость переродится в опасность.
- Ты искал её там... Зная, что у меня давно есть и деньги, и возможности, чтобы выкупить её и обеспечить достойно. Ты всё равно думал, что она всё ещё там.
Сплетает в замок пальцы лежащих на коленях рук, не беспокоясь о том, что такие жесты выдают волнение с головой. Есть и другие поводы для беспокойства. Не рассмеяться, например. Небо, он ведь едва сдерживается, чтобы не рассмеяться. Или это не смех, а крик пытается вырваться наружу? Да что же, в конце концов, он сделал, чтобы дать повод таким нелестным мыслям о себе? И для чего говорить, что он чего-то стоит, зачем удерживать, зачем вообще вытаскивать из огня, если поступки говорят совсем о другом? За голосом тоже приходится следить.
- Скажи, кто я для тебя, дагэ - порождение Диюй?

0

24

Он бездумно смотрел на чашу в своих руках. Приятное тепло разливалось от нее по пальцам, выше по руке и до самого сердца. Как давно он не пил чай, приготовленный Яо? Очень давно. Минцзюэ несколько минут просто смотрит на янтарную чистую жидкость, улавливая нежный аромат чая, тяжело вздыхает, и все же делает глоток. Вкус, давно забытый, сейчас ярким воспоминанием прокатывается по нервам, по сознанию. Мужчина прикрывает глаза, отдаваясь полностью ощущениям, удовольствию, которое приносит напиток. Все же он действительно скучает. По таким вот мелким, кажущимся незначительными и порой даже ненужными, моментам. Которым больше не место в его жизни.
Вопрос застает его врасплох. Казалось бы, Минцзюэ не понимает его содержания. Хмурит брови, буравя тяжелым взглядом сидящего рядом Яо. Пока до переутомленного навалившимися делами и тревогами мозга не доходит одна простая истина. Действительно. Положение Яо давно уже изменилось. Ему не требовалась ни защита ни помощь. Все решения главы Не молниеносные и твердые. Он не сомневается в правильности своих решений. Он не допускает ни тени неопределенности и колебаний в своем сердце, следуя своему пути. Но никто не гарантирует правильности этих решений. Их своевременности и актуальности. Им не хватает гибкости. Прямые и тяжелые, молниеносные, как удар сабли, они приносят лишь тот результат, который и всегда. Результат, который невозможно изменить, как и невозможно вернуть жизнь рассеченному саблей человеку.
- Я не…
Что «не» сформулировать он так и не смог. Только сейчас осознавая, насколько глупым и скоропалительным было его решение ввязаться в это дело. Всегда есть другие пути. Когда Яо еще был его помощником, он умел показать их, направить, расширить его мир. Сейчас все снова слилось в один росчерк Бася. Стремительный, молниеносный, и ужасающе узкий.
Он действовал на эмоциях, которые копились в нем из раза в раз. Эмоциях, которым требовался выход. Капля за каплей они подтачивали его уверенность, его чувство справедливости. То самое, с которым он прошел всю войну. То самое, которое вело его все это время вперед, поддерживало его как главу и военачальника. И сейчас это самое чувство завело его в ловушку, из которой не выбраться. Минцзюэ тяжело вздохнул, только сейчас в полной мере ощущая, насколько на самом деле устал. Устал бороться с миром, устал вести за собой, устал от постоянного осознания того, что его век короток и ему суждено умереть от собственного оружия. Даже могущественные горы под действием времени и внешних сил рассыпаются в песок.
- Мне стоит принести извинения.
Стоит. И по все той же его идиотской справедливости, стоит принести их не только за это скоропалительное решение. Но и за многие другие, которые он принимал ранее. Минцзюэ это понимает. Сердцем, но не умом. Его мышление все еще скованно воспитанием и цепями обязанностей, ответственности за свой орден, свой клан, своего младшего брата. Ответственностью за каждого из тех людей, которые вручили ему свои жизни, ища покровительства Цинхэ Не. Потому все остальное остается невысказанным. Потому предложение короткое и законченное, как удар все той же Бася.
Минцзюэ делает еще глоток, задумчиво и утомленно смотрит на чашу в своей руке. Может потому и недолог их век, глав Цинхэ Не. Все они сильные воины. Все привыкли мыслить по-военному быстро и не допускать сомнений в своих решениях. Все они со временем приходят к мысли, что совершают все больше ошибок. Фатальных ошибок. Их место на войне. Но каждый из них жаждет мира для своей семьи и своих людей.
- Совсем другой вкус.
Чай, приготовленный Яо, всегда имел совершено иной, вкус, хотя и был таким же, как и у остальных. Минцзюэ ловил эту мысль раньше, но тут же отбрасывал, как неважную, ни на что не влияющую. Вот и сейчас он вернулся к этой мысли. Но занятый другими, тягостными и мрачными, не задумываясь, озвучил ее.

+1

25

- Нет.
Это надо смягчить улыбкой, но улыбка не выходит, и сцепленные с силой зубы больше напоминают оскал. Не так ли точно улыбался он, едва поднявшись на ноги у подножия украшенной золотом парадной лестницы Башни Кои? На сложный вопрос был простой ответ, быть может, даже не один. Яо ждет продолжения, но дагэ молчит, молчит и прячет взгляд.
Надо поблагодарить за гостеприимство и уйти. Надо, но несказанное как будто обращается кандалами на ногах, руках и на шее тоже - голова так и норовит склониться вниз под их тяжестью. Только одно предательство - которое и предательством-то не было - и клеймо не вывести до конца дней. Не поможет поручительство Цзэу-цзюня, не помогут собственные поступки. Могут назвать достойным человеком, но когда доходит до решений...
- Нет, не стоит. Тебе стоит просто...
Просто перестать сомневаться. Раз за разом. Эти сомнения однажды почти стоили Яо жизни, и эта клятва, слова которой писались как будто специально, чтоб ударить побольнее. Сомнения эти заметны любому, у кого есть глаза. Чифэнь-цзюню незнакомы сомнения, ни в чем, только в его недостойном третьем брате. Какая честь - занимать такое особенное место в его сердце! Может быть, пора начинать оправдывать?
И всё-таки нужно уйти. Яо уже почти находит в себе силы для этого, когда слова дагэ как будто выбивают пробку из кувшина с недобродившим вином. Он сам едва ли понимает, что чувствует - чувства мешаются и кипят в огромном котле, так же как породившие их воспоминания. Все сразу, месиво получается тошнотворное. Яо понимает, что совершенно утратил контроль - не то что над этим котлом, даже над собственным дыханием. Что уж говорить о лице - страшно даже подумать, что на нём сейчас отражается. А ведь хотелось верить, что то могло случиться лишь однажды, лишь из-за усталости, из-за полного истощения духовных сил, из-за того, что в одной лодке никак не оказаться достаточно далеко, да ещё эти ожоги...
Сцепленные в замок пальцы дрогнули, как будто собирались вновь метнуться к этому лицу, ударить или прикоснуться - не так уж важно, когда им не позволено. Нужно уйти. Но вместо этого Яо вновь говорит, просто говорит.
- Она умерла, когда мне было тринадцать. От болезни. Многие там умирают от болезней, - нет ни единой причины говорить об этом, объяснять заклинателю низменные проблемы простолюдинов. Но молчать не получается. - Иначе я не оставил бы её. Окончательно бы упустил время и не смог бы сформировать золотое ядро. Всё, что у меня есть, - есть только потому что она умерла. Даже ты.
Всё это попахивает ненастоящим каким-то гротескным благородством, а ведь он собирался сказать вовсе не то, не хотел оправдываться. Сияющее золотом имя уже давно ослепляет людей, скрывая грязь и кровь на руках, но Яо помнит прекрасно и о том, и о другом, и сейчас он хочет, чтобы дагэ тоже увидел. Чтобы отбросил подозрения и получил неоспоримые факты взамен. Чтобы, если уж считает достойным человеком, считал именно его, а не того, кого хочет видеть своим братом. Чтобы, если презирает, то презирал за то, что есть, а не за то, что могло бы быть.
Надо было просто уйти. Но никогда раньше, даже с эргэ (особенно с ним) Яо не хотел так сильно хоть чуть-чуть приоткрыть скрывающий его занавес лжи. Назло. Да, наверно, именно поэтому.
После этого можно будет и уйти.
- Если хочешь знать, за все эти годы я ни разу не пожалел о её смерти. Не жалел ни о чем, кроме того, что не сделал то, что сделал ты. Я хотел сжечь это место и развеять пепел по ветру не меньше, чем раньше мечтал уйти оттуда. Её смерть дала мне всё. Но, пока она была жива, я не оставил бы её там.

Отредактировано Jin Guangyao (Среда, 17 марта 22:45)

+1

26

Нет.
Минцзюэ хмурится. Он все так же продолжает смотреть на чашку в своей руке. Не замечая изменений на лице  собеседника. Будто пытаясь намеренно отстраниться, на самом же деле, скорее пытаясь найти в себе правильные слова, не поддаваясь эмоциям снова, не выпуская… Иначе снова может не совладать с ними. В который уже раз за последние два дня? Сможет ли Яо постоянно сдерживать его?
Не стоит.
Минцзюэ так не думал. Ему стоило бы принести извинения. Давно стоило бы. Он действительно считал Яо достойным человеком и хорошим воином. Глава Не убедился в этом еще тогда, на поле боя. Он один оставался до конца, последним уходил с поля боя, всегда держался до последнего. Чем и привлек внимание главы Цинхэ Не. Да, Яо совершал ошибки. Но мог ли Минцзюэ судить его, когда за собой находил одну ошибку за другой, с каждым днем все больше? Если отбросить сейчас все поверхностные эмоции, отбросить эту упрямую гордость закостенелого воина, следовало бы признать, что в глубине души глава Не гордился тем, что этот человек был его пусть и названным, но братом.
Просто стоит…
Чаша вздрагивает в руке, остатки чая покачиваются, плескаясь о фарфоровые стенки. Просто стоит что? Забыть? Оставить как есть? И дальше делать вид, что все в порядке и он во всем прав? Так быть не должно. Он всегда шел по пути справедливости. И сам в итоге поступал несправедливо.
- Мне просто стоит признать, что никто в этом мире не идеален. Как бы я не старался, я не могу этого изменить. Всегда будут находиться ситуации, которые будут вынуждать меня и других поступать не так, как следовало бы, но так как должно. Чего я добился, принимая решения отбрасывая всякие сомнения об ошибке? С чего я вообще взял, что принимаемые мной решения правильны и справедливы? Ты считаешь, было справедливо отправлять тебя к этому паршивому псу Гуанъшаню? Да он не достоин даже смотреть на тебя! В твоей матери было больше достоинства и благородства, чем в его обезьяньей морде! Считаешь было справедливо оставлять все вот так? С упрямством барана хранить в сердце осуждение и ненависть к тебе, даже продолжая считать одним из достойнейших людей, по-твоему тоже справедливо? Так же, как и позволять и дальше издеваться над тобой и плодить эти слухи…
Хотел ли он говорить все это вот так? Нет. Не хотел. Яо вообще не должен был об этом всем узнать. Видимо последние события действительно сильно повлияли на него. Активность Бася пошатнула душевное равновесие всегда сильного и непоколебимого мужа, что шел по тропе добродетели. Заставила взглянуть на эту самую тропу совсем другими глазами. Минцзюэ мрачнел с каждым произнесенным словом. Тяжело вздохнув, он снова прикрыл устало глаза. Ничего этого не должно было быть произнесено вслух. Но слова уже сказаны. И давящий на сердце груз будто стал чуть легче.
- Я действовал необдуманно. Поддавшись эмоциям, принимал решение быстро и без промедления. Не учел ни времени, ни… Вот только мы больше не на поле боя.
Он слушал слова собеседника и понимал, насколько был не прав, обвиняя в тот раз его в предательстве. Решая все так же поспешно, опираясь на свои принципы, даже вопреки эмоциям. Насколько был не прав, не позволяя ему все объяснить. Знал, как ловко Яо может обходиться словами, как мастерски находить причины и оправдания. Знал, и потому побоялся, что тот сможет убедить его в обратном. Никому и никогда не признавался в этом, даже себе. Но понимал, что это решение было действительно продиктовано страхом. Минцзюэ доверял ему, возлагал большие надежды, и жалел, в глубине души очень жалел, что не может оставить такого хорошего помощника рядом с собой, и достойного человека в своем клане. Ведь у него была своя дорога, и свои цели. Клан Цзинь не заслуживал такого адепта, а Гуанъяо такого сына. Но Минцзюэ ничего не мог с эти поделать.
- Я не хотел жертв. Не собирался… - Минцзюэ вертит в руках злосчастную чашу, так и не находя слов, чтобы объяснить все, что думал, потом залпом допивает чай и отставляет чашу в сторону, так и не подняв взгляда на Яо. – Но когда огонь охватил зал, допустил мысль, что так будет даже лучше.
Минцзюэ начинал сомневаться, что в тот раз действительно не смог удержать свое оружие под контролем. Уже не раз за этот день он приходил к мысли, что просто позволил Бася взять над собой верх.

+1

27

Он знает, что не должен позволять говорить так об отце. Справедливо или нет - идти против отца недопустимо. Разве не сам Яо столько лет добивался права считаться его сыном? Положил столько сил, отказался от стольких других возможностей. И теперь молчит, позволяя обливать грязью. Не только отца: вместе с отцом - весь клан, вместе с главой - весь орден. Яо набирает в легкие воздух и открывает рот, чтобы остановить это, но слова неожиданно отказываются подчиняться, получается лишь неловко улыбнуться и отвести взгляд.
Да, всё это было далеко от справедливости. Да, Не Минцзюэ не должен был поступать так, как поступил, и не только он. Но теперь события переплетены так плотно, что выдерни одну нить - вся ткань развалится. И, вроде бы, жаль себя до одури, и, кажется, любой из встреченных на пути мог быть справедливее, милосерднее, щедрее, попросту добрее, - но если так, чем был бы итог?
Не Минцзюэ замолкает, и Яо наконец находит силы говорить.
- Если бы ты не отправил меня в Ланъя, ты бы однажды позволил мне с позором уйти из ордена, чтобы приблизиться к трону Знойного дворца?
Ещё один вопрос, на который он очень хочет получить ответ, и не получит, скорее всего. Отец, не обладая особой щепетильностью, не испытывая тепла к ненужному сыну, смог использовать его как орудие, очень эффективно использовать. Благодаря этому в выигрыше остались все, в том числе и сам глава Не, который теперь проклинал его за эту расчетливость. Все, кроме, разве что Цишань Вэнь, но Владыка бессмертный совершил слишком много своих собственных ошибок в этой партии, в которой изначально был на самой сильной позиции, чтобы считать его несчастной жертвой обстоятельств.
- Вот чего мы добились. Победы. Может быть, всё это было не такой уж высокой ценой.
Может быть. Он и сам не уверен. Понять в то, что вся боль, которую пришлось перенести, будет оплачена общим благом - сложно. Принять - ещё сложнее. Общее благо - высшая ценность для благородных людей вроде эргэ или Чифэнь-цзюня. Во главе угла для Яо - его собственная выгода. Почти всегда, за редким исключением, которое лишь подчеркивает правило. В этом смысле, в Ланьлинь Цзинь он ко двору куда более, чем в любом другом ордене. Это его путь. Но тогда пути совпали, его жертва оказалась не напрасна и принесла ему славу, пусть некоторые до сих пор считали её весьма сомнительной. Было ли всё это справедливостью? Не разобрать. Одно Яо знает: Мэн Ши гордилась бы им сейчас, значит, и её жертва тоже была не напрасной, и её сын почти отдал ей долг. Осталось совсем немного.
Надо было и себе сделать чай. Когда в руках чашка с вьющейся тонкой лентой пара, исходящего от напитка, проще удержать и мысли и руки, и уж точно не сожмешь пальцы так, что костяшки белеют. Не спасает. Надо вернуть над собой контроль, надо вырвать все лишние мысли, и чувства - тем более. Сотни спасительных масок - где они?
- Мы всегда на поле боя. Том или ином. Если дагэ готов наконец расстаться с осуждением и ненавистью, пусть сделает это. Но, - он ищет ответный взгляд, но найти не может, - пусть это решение будет взвешенным и окончательным. Дагэ может обещать мне, что не изменит его, что бы ни случилось после?
Яо смотрит, не отводя взгляда, опасаясь упустить важное. Смотрит, и понимает, что не знает человека, которого видит перед собой. Этот человек увязает в сомнениях и повседневных обязанностях главы ордена, этот человек винит себя за то, за что его только что благодарили, этот человек молчит и прячет глаза. Глаза хуже всего. Чифэнь-цзюнь никогда не отводил глаз, это под его взглядом слабые сдавались. Это он заставлял других сомневаться в том, что они достойны. Это он заставлял замолчать любого, чьи слова или намерения были недостаточно честны и прямы. Это он требовал идти вперёд, даже если впереди ждала верная смерть. Это он никогда не знал, что такое гибкость и хитрость, не умел отступать, не умел сдаваться, но для потерявшего всё поколения стал тем светом, за которым шли, в который верили. Да что не так с этим Не Минцзюэ! Демонова справедливость сожрала его изнутри и подменила собой?
Яо вскидывает руки, крепко обхватывает ладонями его шею и с силой заставляет поднять лицо, поворачивая к себе его голову. Он просто хочет убедиться, что всё ещё разговаривает со своим старшим братом, что это не оборотень, не демон, не пустая оболочка. Что в глазах - всё тот же огонь, который все, кто не знал главу Не по-настоящему, считали гневом, а то и искрой безумия. Что брови знакомо сведены, а между ними, как всегда, рассекает лоб знакомая слишком ранняя линия. Что зубы сжаты до желваков. Что руки, которые могут совладать даже с Бася, не продолжат смирно и безвольно лежать, отбросят, заставят остановиться. Что голос превратится в рык. Что это всё ещё тот самый Не Минцзюэ, и что он всё ещё живой. И говорит тихо, почти срываясь на едкий шепот.
- Недостойно, несправедливо. Пусть горит эта справедливость - я стоял перед тобой на коленях, благодаря тебя за то, что ты сделал, и ты примешь благодарность, слышишь меня?

Отредактировано Jin Guangyao (Четверг, 18 марта 22:10)

+1

28

Минцзюэ понимал, к чему он ведет. Понимал все выгодные стороны того, что в итоге получилось. Не понимал лишь одного, зачем при этом нужно жертвовать людьми. Война это всегда жертвы, это всегда потери, и все же… Если этого можно избежать, если есть хоть малейшая возможность поступить иначе, без этих вот жертв, зачем…
Минцзюэ поднял на него тяжелый взгляд. Он долго молчал, всматриваясь в глаза напротив, потом вздохнул, качая головой. Даже понимая все выгоды этого решения, он все равно не смог бы принять его. Не смог бы поступить так, как поступил Гуаншань.
- Можно было найти и другой путь. Мы все равно бы выиграли эту войну. Тебе вовсе не обязательно было…
И снова хмурится. Воспоминания накатывают с новой силой. Воспоминания неприятные, тяжелые, горькие. Сколько боли тогда все это принесло. Сколько обиды и ненависти. Жгучей ненависти, выжигающей внутри все до остатка, до сизого пепла. Он так долго пытался забыть все это. Вывести из памяти прошлое, чтобы хотя бы попытаться что-то изменить в будущем. Но оно упорно возвращалось обратно, не желая отпускать.
Взгляд темных глаз снова ускользает, блуждает по краю стола, по искусно сплетенной кем-то из крестьян циновке. Отмечает мелкие детали, совсем незаметные, если не вглядываться. Сеть трещинок, расползающихся по дереву от длительного использования, мелкие темные пятнышки в местах, где к обработке отнеслись не так добросовестно. Царапины на самом краю, это уже Бася. Взгляд цепляется за любую мелочь, даже самую незначительную, только бы не возвращаться обратно, не вспоминать.
- Победу можно было получить и другой ценой.
Можно было. Вот только какой? Ценой жизней многих других людей. Они действительно благодаря Яо смогли сократить потери в сражениях. И все же… Все же принять это было не так просто, как понять.
Время меняет все в этом мире, подчиняет своим законам. Некогда высокие горы со временем уступают ветру и воде, осыпаясь мелким щебнем и песком. Высокие крепкие деревья так же со временем становятся более слабыми и хрупкими, ломая ветви и ломаясь сами. Время неумолимо. И для него тоже. Война не позволяла ему расслабиться. Не позволяла  допускать ни малейшего сомнения. Сейчас война закончилась. И то, что он сдерживал все это время, вырвалось наружу, как ветер и вода с каждым днем подтачивая его основы.
Узкие худые ладони легли на шею. Прохладные. Это все отмечается краем сознания, как-то само собой. Взгляд встречается с глазами напротив. Так близко, что можно почувствовать его запах, легкую прохладу пальцев на горячей коже. В глазах полыхнул огонь от смешанных чувств. Ярче всего недоумение и возмущение, неодобрение такой вольности. За ними, чуть слабее, раздражение, гнев, сомнение и множество других эмоций, которые сливаются в одно больше пламя, заполняющее собой глубину зрачков. Брови тут же хмурятся. Перехватив его руки, сжимает тонкие запястья с достаточной силой, чтобы задержать, дать понять, что сопротивляться смысла нет, и между тем не достаточно, чтобы навредить, причинить боль.
Долгая минута, он даже не слушает, просто смотрит в его глаза, отмечает игру света на радужке, ловит эмоции, что обуревают мужчину напротив. Не понимает, но смотрит, отмечая, что никогда вот так не видел его глаза. Близко. Раньше бы никому из них не пришло в голову подобное. Да и зачем? Раньше Яо никогда бы себе такого не позволил. Раньше…
- Да. Я даю тебе слово. Если ты будешь честным со мной, не станешь ничего скрывать, я не изменю своего решения, что бы не случилось.
Голос спокойный, ровный, пальцы все так же сжимают его запястья, под ними бьются вены, отмечая пульс. Так же, как под пальцами Яо на шее его собственный спешит куда-то, сбивается, выдавая неспокойное состояние главы Не. Но это проходит мимо, не откладывается в голове, вообще остается незамеченным. Его больше занимают лучики света в глазах напротив.
- Если это твое желание, - он все же заставил себя вернуться к разговору, пусть и неохотно, головуз занимали совершенно иные мысли, - значит так и будет.
Голос тихий, низкий. Ему ничего не стоит уступить. В этот раз. Если это так важно для его брата. Пусть и названного. Это не имеет значения. Он все равно оставался братом. Так ведь?

+1

29

Вовсе не обязательно. Это правда, ему вовсе не обязательно было. Он мог сказать отцу, что не справится. Или мог уже там, в Безночном, вместо того, чтобы рисковать жизнью, давая Лань Сичэню знать о планах и тактиках Цишань Вэнь, остаться верным адептом солнечного ордена. Путей было множество, и ему не обязательно было. Как же это злит! Выходит, его усилия ничего не стоили. Выходит, победа и сама пришла бы в руки Союзу Низвержения солнца. Выходит, всё, что он сделал, было только ради собственной выгоды. Ведь вовсе не обязательно было, они и без того выиграли бы войну.
Яо пытается дышать глубже и медленнее, не позволить сердцу сорваться в бешеный галоп, не позволить ярости затуманить разум. Дагэ, конечно же знает, как именно можно и нужно было получить победу.
- С помощью Вэй Усяня и его армий? Этот путь достойнее моего?
Он не должен был говорить, но горечь на губах кажется слишком уж непереносимой. Впрочем, это не помогает, и ее не становится меньше. Они ведь и таким путем не смогли тогда победить. Они почти потеряли Чифэнь-цзюня. Потеряли бы и его, и, вместе с ним, Цинхэ Не, если бы Хэньшэн не нанес удар, но потом всё равно смели праздновать победу, как будто это была их победа. Они превозносили героев, но удивлялись, отчего не Цзинь Цзысюань, а он, сын шлюхи, стал этим героям названным братом. Потому что ведь каждый из них точно знал: победу можно было получить и другой ценой. У справедливости очень ироничный оскал.
И даже теперь единственный ответ на прикосновение - гнев и раздражение, как будто он вновь, как и раньше, делает это лишь чтобы, воспользовавшись доверием, влить в меридианы дагэ темную ци. Эта мысль сама собой влечет другую: а зачем, зачем он делает это? Зачем добивается предсказуемых реакций? Зачем хочет обрушить скалу этой непоколебимой правоты, достоинства, добродетели, боги знают, чего ещё? Раскачать и перевернуть лодку - зачем? Яо может придумать множество ответов, но не хочет обманывать себя - всё равно ведь знает, что каждый из них - придуманный.
Всё повторяется. Всегда всё повторяется, но на этот раз - так неожиданно скоро. Взгляд - бездонный, полный демонов омут под нахмуренными бровями, прерывающееся дыхание, срывающийся пульс и горячая кожа. Сильные, непреодолимо сильные руки, сдерживающие его собственные. Легкое движение пальцев, на этот раз не по скулам, а вдоль артерии: не сопротивление, о нет, чему бы здесь сопротивляться? И вновь - слово. Теперь не о достоинстве, а о честности.
Долгие несколько мгновений Яо не может понять, что происходит с ним, а потом понимает - его сотрясает беззвучным смехом. Ничего не скрывать, ну конечно. Рассказать десятую часть того, что нельзя скрывать от названного брата, и смотреть, как меняется его лицо под весом обещания - не разочароваться, что бы ни случилось. Сказать... Прямо сейчас. С чего бы начать? С Цинь Су? С эргэ? Или раньше, с Безночного города? А может быть, с Сюэ Яна и его экспериментов в подвалах Башни Кои? Или с развеянного по ветру пепла последних из Вэней? Яо чувствует, что слова прорываются из груди. Благодарение небу, это совсем другие слова.
- А если не это? - он сжимает пальцы в кулаки и ногти, едва касаясь кожи, прочерчивают по шее дагэ тончайшие полосы. - Если я хочу совсем другого?
Запястья всё ещё в оковах стальных ладоней, но это не мешает приблизиться, сокращая расстояние между взглядами до трех цуней.
- Если я попрошу о другом - исполнишь? Безо всяких других "если".

+1

30

Раздражение поднималось с новой силой. Как он не понимает?! Дело ведь не в достоинстве. Дело совсем в другом. Вэй Ин и его армия… В его армии одни трупы. Да и он сам весь пропитан темной энергией. Не лучше его Бася и остальных сабель Цинхэ Не. Как можно вообще сравнивать его с Яо? Как можно сравнивать их пути? Как он вообще пришел к такому выводу?
Минцзюэ не понимает, о чем думает Яо. Не понимает хода его мыслей. Его логики. Как не понимает того, что тот не хочет видеть очевидного. Пальцы на короткое мгновение сжимаются сильнее, сдавливают тонкие запястья. И тут же снова расслабляются.
- Этот путь как минимум безопаснее! Для тебя безопаснее. – Минцзюэ набирает полные легкие воздуха, крылья его носа раздуваются, как у того быка, что являлся символом клана и ордена Цинхэ Не. – Если погибнут его трупы, никто оплакивать не будет. Что, если бы погиб ты?
Он и сам часто шел вперед, не взирая ни на что. Вел за собой армию. Бросался в бой сломя голову, не думая о том, чем может это закончиться. Он шел, не боясь смерти, не сомневаясь в своих решениях, не оборачиваясь назад. Даже когда попал в плен. Даже наблюдая за происходящим, слушая слова Яо, злые слова, жестокие. Он не сомневался в правильности своих решений. В победе.
Уголки губ опустились в грустной улыбке. Воспоминания снова накатили волной. Касались струн души своими холодными пальцами. Рождая мелодию боли, ярости и печали. В глазах взметнулись вверх искры воспоминаний, разгораясь и тут же опадая вниз, потухшим сизым пеплом. Легкое прикосновение возвращает его в реальность. В комнату, где кроме них двоих нет никого. Где весь его взор перекрыт глазами напротив. Все же очень близко. Слишком близко.
Красивые. Действительно красивые. Россыпь желтых точек будто крошечные звездочки в темном небе. И будто звезды переливаются, трепещут в неровном свете свечей. Это завораживает. По настоящему завораживает, на долгую минуту лишая всякой возможности думать. Интересно, если бы раньше у него была возможность рассмотреть эти звезды, какие последствия бы это понесло за собой? Этого не узнать теперь. Мысли путаются. Воспоминания стираются под мягким мерцанием звезд в глазах напротив.
Пальцы скользят по тонкой нежной коже на чужих запястьях. И невольно закрадывается мысль, что ему может быть неприятно. Ведь его собственная кожа огрубела за время тренировок с саблей. Постоянных тренировок. Яо раньше тоже тренировался. Под его руководством. Между боями. Такой старательный и послушный. Такой внимательный к деталям. Проницательный и умный. Ошибкой было отпускать его тогда. Семья самое святое, самое главное в жизни каждого человека. Чушь! Если бы он задумался, если бы хоть на миг усомнился в своем решении… Яо никогда бы не покинул орден Цинхэ Не. Да, это бы изменило ход войны. Да, многого бы не случилось. Но произошло бы другое. Никто не знает, как бы тогда легли кости. Но!
Запах дразнит. Теплый, легкий, едва различимый аромат пионов. Кажется, будто он весь пропитался этим запахом. Таким раздражающим. Раньше Минцзюэ этого не замечал. Не обращал внимания. Сейчас… Сейчас ему казалось, что этот аромат совершенно не подходит Яо. Так же не подходит, как этот ужасный желтый цвет. Как эта дурацкая шапка, которая бесила больше всего. У Мэн Яо были чудесные волосы. Длинные и темные, блестящей волной ложащиеся на плечи, спускающиеся по спине. Их должны украшать заколки, а не прятать эта глупая ушамао.
В волосах тоже играли блики света. Красиво так играли. Тепло и мягко. Такими бы любоваться, не думая ни о чем постороннем. Невольно поймал себя на мысли, что будь Яо девушкой, Минцзюэ давно бы уже был женат и не думал ни о каких войнах. Густые брови сошлись на переносице, хмурясь от неподобающих мыслей. А они скачут дальше, не задерживаясь, спешат куда-то, увлекая за собой.
Узкие ладони все так же лежат на его шее, кожа касается кожи. Тонкие пальцы скользят, очерчивая линии вдоль артерии. Опасно. Еще не так давно Минцзюэ бы придумал восемь тысяч причин, почему его ни в коем случае нельзя подпускать к себе, а сейчас… Сейчас лишь отмечает, как изменились эти руки, эти пальцы. Как они стали мягче, какой бархатистой стала кожа. Ланьлин не поле боя, там есть возможность и следить за собой, и пользоваться благами цивилизации, чтобы соответствовать высокому статусу богатейшего из кланов. Ему нравятся эти мягкие прикосновения, хотя мужчина видит, что собеседник недоволен. Даже взбешен. Хотя и старается всеми силами это скрыть. Но можно ли скрыть такие яркие эмоции, когда ты так близко? И следом другая мысль, заставившая сердце вдруг споткнуться, замереть на месте, и снова пуститься вскачь. А можно ли заметить, что он уже несколько минут как потерял нить разговора, что просто любуется искрами света в его глазах, теплыми бликами в волосах, перебирает, словно драгоценности, каждое его достоинство, каждую деталь его образа, вспоминая того Мэн Яо, что еще был рядом с главой Не.
Минцзюэ медленно выдыхает, чтобы снова задохнуться новой порцией воздуха. Он чувствует, как по коже прошлись его ногти, краем сознания отмечая, что это даже приятно, и тут же отгоняя подобные мысли от себя. Смотрит возмущенно, с легким оттенком негодования.
- Что же ты хочешь от меня в таком случае?!
Яо склоняется еще ближе, чем вызывает легкое недоумение. Угадать, чего тот добивается так и не получается. Это несколько сбивает с толку. Запах, исходящий от него, сама его близость отвлекают, не дают сосредоточиться. Попросит о другом? О чем другом? Что задумал этот человек?
- Хорошо.
Слово срывается прежде, чем он успевает подумать. Снова. И снова его поспешность, его уверенность в себе, в правильности своих решений, загоняют его в ловушку. В который уже раз за все это время? Возможно, он никогда не избавится от этой привычки. Но, по крайней мере, ответственность за свои решения он возьмет на себя. И за это решение довериться Яо снова тоже. В чем бы его просьба не заключалась.

+1


Вы здесь » The Untamed » Магистр дьявольского культа » Из пепла и огня