Фандомы: mo dao zu shi • tian guan ci fu • renzha fanpai ziju xitong • zhen hun
Ждём: Пэй Мин, Лань Цижэнь, Лань Цзинъи, Лин Вэнь, Чжао Юнлань, Шэнь Вэй, Чжу Хун

«Ну, его хотя бы не попытались убить — уже хорошо. Шэнь решил, что все же не стоит сразу обрушивать на них факт того, что все они персонажи новеллы, так еще и гейской, так что тактично смолчал». © Шэнь Юань

«— Кто ни о чём более не жалеет, вероятно, уже мёртв». © Цзинь Гуанъяо

The Untamed

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » The Untamed » Магистр дьявольского культа » Глубокий вздох в тишине ночной звучит


Глубокий вздох в тишине ночной звучит

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

https://forumupload.ru/uploads/001a/b5/3f/81/t262928.jpg
Участники:Цзинь Лин  ◄► Цзян ЧэнМесто:Пристань ЛотосаВремя:После событий в храме ГуаньиньСюжет:

После смерти Гуанъяо, юный Цзинь Лин обязан стать главой и взять всю ответственность за орден на себя, но круговорот событий оставляет его в растерянности, ведь смириться с тем, что виноват вовсе не Вэй Усянь, а его родной и любимый дядя, — он не готов. Он уходит к единственному человеку которому он сейчас доверяет: к своему второму дяде — Цзян Чэну. Но найдет ли он поддержку в холодном и жестоком Ваньине?..

Отредактировано Jiang Cheng (Понедельник, 30 мая 23:06)

Подпись автора

水满则溢

+4

2

А-Лин стремительно несётся вперёд, от усталости не чувствуя под собой ног. Наплевать. Пусть проклятые ветки деревьев исхлестали его по щекам – и на них теперь следами тончайшего лезвия мерцают свежие порезы. Что он, трепетная барышня, заботиться о красоте лица? Идите вы! А-Лин не ощущает жжения от ссадин, ну а пульс импульсивно стучит в ушах, заглушая все прочие звуки мрачного перелеска. Он не знает, где его место, раздавленный под гнётом приключившихся обстоятельств. Но уж точно ведает, где ему требуется быть в эту минуту. Он в который раз собирался уйти от нависших проблем – однако, от себя самого не сбежать, в какую сторону света не суйся. Ему ещё предстоит понять эту истину.
Сердце противно отбивает удары где-то в горле – если бы было возможно, А-Лин бы выплюнул его, только чтобы перестать смаковать навалившуюся на его юные плечи непосильную ношу. Где нынче ему пристало кривляться, изображая светские любезности да расшаркиваясь в лицемерно-вежливых полупоклонах? Ясное дело – в Башне Золотого Карпа. На торжественной церемонии чествования будущего…главы ордена Ланьлин Цзинь. От одного этого словосочетания А-Лин невольно побледнел, сравнявшись по цвету с саваном, куда обычно заворачивают мертвецов. Лицемерие всех этих распушивших хвост кланов его убивает – закатили вечеринку для наследничка, ожидая, что тот будет прыгать от счастья до расписанного золотом потолка. Не успел остыть прах почившего главы – Цзинь Гуанъяо...и А-Лин ещё толком не определился – ненавидит ли наигранно миловидного мужчину или скучает по тому, кем всё это время тот умело притворялся. Что до пышного празднества – там наверняка уже собралась чёртова прорва народа, и все ждут того, как заносчивый мальчишка, запинаясь на каждом углу, опозорится по полной. Чего ещё можно ожидать от избалованного юноши, которого холили и лелеяли в лучших традициях цветка золотого пиона. Да не кто-нибудь, а два родных дядюшки, два бравых главы именитых орденов. И, в то время, как один из них был строг – но из любви к племяннику, то другой, оказалось, обволакивал лаской, всегда готовый мягко укрыть от невзгод …а сам, между делом, являлся убийцей его отца. Сей прискорбный факт упорно не желал откладываться в голове – А-Лин пребывал между сном и явью, сознанием и состоянием прострации. Он не мог примириться с тем, что Цзинь Гуанъяо все эти годы столь подло поступал, источая сладкий яд. Неужто этот человек с открытой улыбкой не дрогнувшей рукой убил собственного сына, женившись на родной сестре из страсти сделаться Верховным Заклинателем? Неужто тот, кто обучал племянника игре на музыкальных инструментах и усмехался, тактично прикрывшись веером – пока А-Лин на манер дядюшки Чэна нетерпеливо закатывал глаза… приложил руку к смерти его отца?! Да чего удивляться, коли ускорил гибель даже своего, да таким позорным способом, что впору стыдливо залиться румянцем. Ради чего? Поганой власти? Плевать А-Лин хотел на власть, раз из-за этого гибнут его родные люди.

Он, запыхавшись, пребывает на место, то, куда долго добирался на своих двоих – Пристань Лотоса в Юньмэне. И, пока он, стиснув зубы от волнения, идёт в покои дяди, то старается не обращать внимания на то, как косятся на него адепты. Это лишь начало – стоит ему предстать перед строгим родственником – лучше не уповать отделаться малой кровью. И немудрено – А-Лина, вероятно, все прошедшие сутки искали оба ордена и нынче вынуждены покрывать его дерзкое отсутствие - дабы избежать пересудов. В то время, как он, сбежав куда подальше, бесцельно бродил по фамильному кладбищу, пугающему сочетанием роскошного убранства оград и звенящей тишины. Там, где были погребены его родители. До сих пор пробирает до костей от невозможной, неистовой, мысли – его отца, погибшего в венце славы, погубил не только Вэй Ин, а ещё и куда более близкий к А-Лину человек. Именно дядюшка Гуанъяо отправил неугодного старшего брата на гибель – и прощаясь с ним в тот день, ведал – больше не узреет соперника. Неужели… жалкие амбиции стоили жизней семьи?!
Когда А-Лин, в смятении, видит дядюшку Цзян Чэна, в своём суровом стиле отдающего людям распоряжения, то душа уходит в пятки от охватившего волнения. А-Лин позорно прячет глаза, едва столкнувшись со взглядом, выражающим целую гамму впечатлений от внезапного появления блудного племянника. Он побоялся не нагоняя. У него появились друзья. Он даже почти махнул рукой на дурного то ли Мо, то ли Вэй Ина. Но увидеть в глазах любимого дяди разочарование…это выше сил ребёнка, как бы А-Лин не кичился тем, до чего взрослым умудрился стать.
– Дядя… – выдохнув, он робко замолкает, натолкнувшись на строгий взгляд. Впрочем, младший Цзинь не являлся бы собой, если бы предусмотрительно продолжал в том же благоразумном духе. – Я не справился и снова тебя подвёл. Прости. – Дяде известно, как тяжело племяннику даётся это слово. К тому же, от волнения А-Лин принимается нелепо тараторить, – Я был на кладбище. Мне необходимо было увидеть матушку и отца после того, что стало известным.
Если кого другого можно было наивно надеяться разжалобить, то с Цзян Чэном не стоило и пытаться – себе дороже. Потому, А-Лин выложил всё коротко, как на духу, не рискнув привычно подлизываться или рисоваться. Дядя не спешил его отчитывать – позволив А-Лину высказаться, вероятно, с единственной целью – чтобы после свернуть дурную шею непослушного мальчишки.
– Теперь ты точно переломаешь мне ноги, за то, что я трусливо слинял с этого дурацкого сборища заклинателей? Но…не желаю видеть их физиономии! Они все пялятся на меня…с проклятой жалостью.
А-Лин сжимает кулаки от злости на проявленную слабость – в довесок, измазавшись грязью в пути, со сбитыми в кровь ступнями, он напоминает маленького бродяжку, никак не изысканного молодого господина.
– Дядя…поколоти, да хоть убей. Только не молчи. Ты мой единственный родной человек, больше у меня никого не осталось!

Отредактировано Jin Ling (Вторник, 3 мая 12:05)

+3

3

"Ты ведь обещал..."
Чаша со звоном упала с рук Цзян Чэна, разбиваясь на тысячу мелких осколков. Рука дрожала, осознание все еще было затуманено, а к горлу подкатил ком, который с тяжестью удалось сглотнуть. С тех пор, с тех самых злосчастных пор, он не мог прийти в себя, собраться с духом, и чувствовал себя разбитым, подобно этой чаше. Плохо. Сознание отказывалось принимать какую либо истину, ядро внутри хотелось расплавить, и навсегда остаться забытым, словно Ваньиня никогда и не существовало. Хотелось бросить все, сбежать, уйти, или как обычно говорят люди: провалиться под землю. Зачем ему это все? За что? Рука с яростью сжимала собственные одежды, которые хотелось разорвать.
В эти дни никто не смел беспокоить главу ордена Цзян. Сколько посуды разбилось за такое короткое время, еда часто оставалась нетронутой и холодной и все только из-за него. Только из-за этого Вэй Усяня. И вновь вопрос: за что? За что ему такое наказание, это незнание, эта боль? Это был равный обмен, но почему же... почему Цзян Чэн до сих пор чувствует вину именно за это. За это ядро!
Неужели это он вынудил своего брата пойти по кривому пути? Бред, и даже если правда, Усянь заслужил это! По его причине были убиты родители Чэна, по его вине умерла единственная его сестра, а их племянник остался сиротой, причем круглым сиротой, ведь его отца убил тоже Усянь! По крайней мере, этим себя успокаивает Цзян Чэн, он надеялся, что не он виноват во всех бедах, он надеялся...
Все надежды, точно как и все эти чашки и он сам, разбивались, и осознание, принятие, все это, пусть и постепенно, приходило к нему. Он уже не тот подросток как раньше, он знает что хочет, что ему необходимо, а что напротив - нет, что для него плохо, а что хорошо, но сейчас проблема заключалась далеко не в этом.
Ему нужна была поддержка. Близкий, мудрый человек, который легким прикосновением к плечу слегка облегчит это тяжелое бремя. Впервые в жизни он пожалел что у него до сих пор нет спутницы (А возможно ему не хватало спутника), которая бы поддержала его мудрым советом, разделила бы с ним его горькую участь и просто, сидела бы рядом тихо и благородно, лишь положив свои ладони поверх его. Казалось бы, десткие мечты, но зачастую, взрослые больше нуждаются в сказке, чем дети.
События в храме Гуаньинь он точно не забудет. Никогда.  Слишком глубокая рана, от которой непременно останется шрам.
Как же он ненавидил Гуанъяо, а ведь тот всегда был прав. Он был прав, когда говорил, что Цзян Чэн не думает ни о ком кроме себя, он был жутко прав, когда говорил, что если бы он хотел, то ни его и ни его брата не постигла бы такая участь. Но то что сделано то сделано. В прошлое, как бы нам не хотелось, вернуться не возможно. Часто мы сами создаем эти иллюзии, мечты, представляя то, что бы мы сделали, если бы у нас это удалось. Это так не работает. Суровая жизнь не позволяет этого. Если бы люди могли возвращаться в прошлое, то возможно, ошибок бы и вовсе, не было. Но расскаяться всегда можно. Если у тебя не такой характер как у гордого главы Цзян, естественно.

Вода казалась горькой, из-за чего пить её не хотелось. Хотелось забыться в алкоголе, забыть о всех проблемах, утопиться в одном из озер, в котором он не так уж и давно видел себя плачущим. Стыдно, в таком виде его видел не только Усянь и призрачный генерал, но и Лань Ванцзи, сам второй нефрит ордена Гусу Лань. Но жизнь, за пределами Цзинши, продолжала идти своим чередом, и до личных проблем Ваньиня ей дела не было. Корбали причаливали к Пристани, рынок как всегда был полон радостными голосами людей, все возвращалось на круги своя, и люди очень быстро забыли разгром в храме, или же просто игнорировали его.
Недавний поход по лавкам, в который глава отправился только из-за убедительных просьб своего советника, только насыпал соль на раны.

***

- Глава ордена Цзян, вы уверены что... - молодой адепт растерянно переводил взгляд с воздушного, дестского, змея на главу, пытаясь понять шутит ли тот или говорит всерьёз.
- Не задавай лишних вопросов! - судя по голосу, ему точно было не до шуток. Кинув своему сопровождающиму в руки кошелек, он резко развернулся удаляясь от лавки, оставляя парня одного.
Люди не смели шептаться при главе про него же, но несколько странных взглядов он все-таки поймал. И с чего они вообще решили, что это что-то постыдное? Да, маленьких детей у Чэна нет, да и жены тоже; все адепты взрослые юноши, а это был детский воздушный змей, но ведь все еще оставался Цзинь Лин, и эта игрушка очень напоминала Ваньиню о нем. Словно это то время, когда маленький негодник стрелять только учился. Первая выпущенная стрела, за которую, конечно же, гордился не только мальчик, была направлена в такой же (а может совсем немного отличавшийся) воздушный змей. Она, вероятно, пролетела куда-то мимо цели, но разглядеть потенциал в ребенке Цзян Чэн успел еще тогда. О, это были прекрасные воспоминания. Он с гордостью рассказывал про эти новые навыки племянника, Гуанъяо, который слегка улыбаясь качал головой в ответ, бросая мягкий, полный нежности взгляд на мальчика стоящего около Цзян Чэна, который напущенностью своей очень напоминал Цзысюаня. Ну не Цзян Чэна ведь? Хотя эта стойка, руки сложенные на груди; высоко поднятый подбородок; улыбка, еле скрываемая, потому что портить свой харизматичный образ, как предполагал малыш, не хотелось, сразу бросались в глаза тем кто знал Чэна хорошо. Любые "семейные" ссоры (которые происходили между дядями в присутствии а-Лина)  происходили из-за того, что каждый из них считал что другой неправильно воспитывает малыша. Впрочем, Яо всегда обучал А-Лина только хорошему, что всем надо улыбаться и кланяться, а Цзян Чэн, полностью не разделяющий его мнение, учил малыша крайне "важному" правилу, которе гласило: «Каждому будешь кланяться - голова отвалится».
Цзян Чэн всегда был и является скупым на похвалу, из-за чего в первые годы жизни, малыша тянуло к старшему, доброму дяде. Но только осознав что младший дядя поддерживает любую идею: будь то соревнование кто продержится под водой больше, или кто соберет больше лотосов, Цзинь Лин начал тянуться к нему, и с тех пор у них довольно хорошие отношения. Были...
Вспоминая последние собития мужчина нахмурился. Мальчик провел у него в гостях совсем немного времени, вернувшись в Ланьлин раньше чем обычно. Скорее всего виной тому послужили старейшины ордена Цзинь, которые желали воспитать из Цзинь Лина "настоящего" главу ордена. Куда уж там мужчине, с пятнадцати лет управляющему орденом и восстановившего его с пепла, знать, что значит быть настоящим главой. А больше всего доставляло боль осознание неминуемого. Впредь, будут ли они видиться как раньше, смеяться громко и звонко, свободно? Обычно это делал Лин, но Чэн всегда готов был его в этом поддержать. Сдержанно, как подобает главе, но поддержать. А сейчас тот стал главой и встречаться они будут, скорее всего, только на собраниях глав.

- Глава Цзян! - Запыханный, будто с тренировок, молодой адепт Цзян подбежал к нему с яркой улыбкой на лице и переводя дыхание, передал два свертка, - я купил нам несколько рисовых пирожков, попробуйте!

- Поешь сам, потом возвращаемся, - вновь отчужденный тон, а за ним хмурая маска. Сверток с едой юноше сразу же вернули.

Нельзя было сказать что Ваньиню самому нравилось быть таким злым, но чем ты мягче, чем больше людей привязываются к тебе, а значит, тем тяжелее для тебя потеря их. Или для них потеря тебя? Кто знает...

***

- Глава ордена Цзян! Глава ордена Цзян!

Слишком часто в последнее время звучит этот возглас.  Пусть это был и не Гусу, но открывать чужие Цзинши, а уж тем более главы ордена, никто не смел, из-за чего слышался быстрый топот во дворе. Казалось, что весь Юньмэн собрался у его дверей. Совсем от рук отбились эти ученики, пора бы уже возобновить все занятия, иначе скоро врываться к Цзян Чэну будут.

- Что за шум? - крикнул он, поправляя пучок на своей голове. Одев верхние одеяния, он вышел во двор неспешным шагом, всем своим видом излучая благородство и строгим взглядом смиряя посмевших нарушить его покой. Все, с сегодняшнего дня их отдых точно окончен.

- Это из ордена Цзинь, дело в молодом господи- - он осекся, сразу же исправляясь - молодой глава ордена Цзинь, он... пропал.

Резкая смена эмоций, похожая на гримассу ярости и беспокойства, прошлась по его лицу. И снова, что значит пропал? Что, целая башня не смогла сберечь его и теперь пришли за помощью к главе ордена Цзян, с просьбой найти и отдать племянника обратно?

- Они думают, что он у нас. Его нет уже довольно долго.

Да будь а-Лин у него, разве он бы его отдал? После того, что следить за юношей не смогла целая башня со всеми своими обитателями, врядли он доверил бы им даже лотос подержать. Куда уж там самое дорого для него - племянника. Колени подкашиваются, и только силой воли он до сих пор стоит на ногах.

- Начать поиски! Найдете - приведите ко мне. Я ему все ноги-

Приказ, что звучит с едва уловимой дрожью обрывается. Представший перед ним, за спинами учеников, племянник, заставил фразу раствориться в воздухе. Стоило мужчине увидить Лина, как сердце сжалось, не выдерживая несчастного вида, а взгляд напротив ожесточился. Весь в царапинах, янтарные глаза стали будто стеклянные, гранича между страхом и печалью, бедный мальчик!

- Дядя...

"Да А-Лин, я здесь!" -  чуть не вырвалось из его уст, но он лишь молча кивнул и грозно поднял руку, жестом указывая адептам что им тут делать больше нечего.

- Я не справился и снова тебя подвёл. Прости. Я был на кладбище. Мне необходимо было увидеть матушку и отца после того, что стало известным.

Подвел? Действительно тем кто из них был виноватым являлся никто иной как Цзян Чэн. Он должен был помочь племяннику, но забыл...
Эти проблемы всегда автоматически ложились на плечи Гуанъяо, а сейчас ведь его нет. Черт...
"Прости меня..."

Дядя…поколоти, да хоть убей. Только не молчи. Ты мой единственный родной человек, больше у меня никого не осталось!

И тут что-то глубоко внутри останавливается. Он смотрит в эти глаза и сейчас понимает, точно таким же был он. Только он плакался Усяню, и совсем не так. Или немного не так. Он видит слезы отчаяния, он видит себя, себя в юности. Он чувствует всю боль племянника, и от этого ему только хуже. Ему больно не за себя, ему больно от того что он посмел оставить этого ребенка на безжалостный мир. Кому как ни ему было известно, как бесят эти мерзкие, фальшивые лица?
Внезапно для самого себя, он хватает Цзинь Лина за плечи, резко притягивая его к себе, от чего младший утыкается носом ему в грудь.

- Не пропадай... никогда!

Он придерживает макушку юноши, не давая отодвинуться и взглянуть ему в глаза, вздыхает его запах. Такой родной, детский. А как же, не увидятся больше. Угрозы с переломом ног не сработали, может хоть так он уже прислушается к словам дяди?

- Я так переживал! Почему... почему ты не предупредил хотя бы меня, хотя бы меня, черт возьми!?

Он недовольно сжимает руку на макушке, сильнее притягивая его к себе. Его голос, как и рука, предательски дрожит. Он не в силах даже стабилизировать дыхание и успокоиться. Холодный ветер подул и Ваньинь почувствовал, как мальчик задрожал в его... объятиях. Можно ли их было так назвать? Какая разница сейчас? В этот момент не существовало даже мира. Тепло, которое так давно покинуло его, его маленький комочек счастья, который тоже чуть не покинул его, сейчас согревал сердце. Главное он в безопасности. Царапины, - к его облегчению это были не раны, - заживут, все пройдет. Спокойствие на момент наполнило его, и ему не хотелось прерывать этот прекрасный момент, но все имеет начало и конец. Мягко отодвинув его, - также за плечи, - Цзян Чэн взглянул на него мягко, успокаивающе. Брови, вечно сведенные на переносице, поднялись, взгляд, хоть и недовольный, но уже не излучающий жестокости, скользнул по мальчику.

- А-Лин... - таким же мягким голосом, с нотками приказа, он позвал его, зная, как действует на мальчика его голос, - пойдем, я заварю тебе успокоительных трав.
И, придерживая племянника за руку, он завел его в свою комнату, вход в которую запрещен был любому, кроме самого Цзян Чэна. Усадив Цзинь Лина на кровать, - на которую тоже никто и никогда помимо мужчины не садился и не ложился (не считая А-Лина, который будучи малышом, постоянно ночевал с Цзян Чэном), накрыл пледом, уходя из Цзинши и оставляя его одного со своими мыслями.

Достать травы и мази для ран, - а они были всегда необходимы для учеников, - много времени не заняло и вскоре он вернулся в комнату. Цзинь Лин уже был немного но спокойнее, как показалось Цзян Чэну, и последний уселся перед ним, не отрывая строгий взгляд от мальчика.

- Теперь по порядку, что сказали тебе... они?

Отредактировано Jiang Cheng (Понедельник, 30 мая 23:12)

Подпись автора

水满则溢

+2

4

Дядя молча слушает растерянно запинающегося племянника пару минут – и у А-Лина встаёт в горле ком, настолько натянуты нервы – даже похлеще струн гуциня Хангуан-Цзюня. Он уже готов сбивчиво выпалить очередную пылкую дурость, как дядюшка размашистым шагом резко подходит к нему – и Цзинь Лин сжимается в комок, словно побитый котёнок, готовый, кроме всяческих шуток, получить оправданную и справедливую порцию строгой брани да зуботычин на свою бедовую голову. Он, невольно поёжившись и как следует зажмурившись, морально настраивается на суровую взбучку…но неожиданно дядюшка прижимает к себе блудного отпрыска. А-Лин, не веря своему счастью и тому, что отделался малой кровью, замирает, боясь сделать вдох. Скопившийся в лёгких тяжёлый воздух разрывает его грудь – посему приходится наладить затаённое дыхание, сделавшееся нынче прерывистым и импульсивным, под стать его настрою.

— Не пропадай... никогда!

Столь простые слова – а сколько в них искренней теплоты, что была сокрыта по отношению к племяннику в строгом А-Чэне все эти долгие годы. Пусть он не имел обыкновения демонстрировать сиё мягким и нежным образом, как удавалось преисполненному учтивой внимательности ко всем и каждому Ляньфан-Цзуню – разве на этом свете существовал человек, кто заботился бы об А-Лине с такой страстью, как это делал Цзян Чэн? Да, он немало отчитывал маленького негодника, не гнушаясь давать тому по ушам за неразумные выходки да опасные забавы, куда непоседливый мальчишка ввязывался с трагически завидной регулярностью. Но…разве кто-либо присматривал за ним с подобной родственной маниакальностью? И…разве кто-либо боялся потерять А-Лина до того, чтобы за неразумный побег грозиться пересчитать ему все конечности?

Предаваясь этим мыслям, А-Лин не выдерживает. Если в первое мгновение он привычно, по наитию, рискнул было совершить попытку вывернуться из объятий дяди – он же давно не маленький, разве можно так обращаться со взрослым мужчиной! Но уже в следующую секунду и сам прижимается к дяде ещё крепче, сжимая его спину. А-Лин прячет лицо на родном плече, ощущая, как глаза предательски налились влагой, готовой вырваться наружу жгучими, надрывными слезами.
Сколько этот всего лишь ребёнок пережил за последние дни. Сколько дум передумал. Сколько боли ему причинила раскрытая горькая правда, что длительное время таилась под замком. В это мгновение А-Лин со всей ясностью – как никогда прежде – сознаёт важный факт. Хоть с самого рождения он был лишён  родителей, и от отца ему достался один верный меч, о матушке и вовсе – только память, его второй отец всегда был рядом с ним. Саньду Шэншоу, ужасный в своих колкостях и равнодушие для многих, стал для А-Лина самым близким и важным. Его неизменной семьёй. Тем, кто приглядывал за ним с детских лет. Тем, кто научил его стрелять из лука и сжимать в руках меч. А ещё развлекаться, вылавливая лотосы из пруда, как, вероятно, когда-то, в юности, забавлялся А-Чэн с тогда ещё ближайшим другом Вэй… Усянем.
К слову, Цзинь Лину всё равно, чьё там ядро сокрыто в теле дяди. Малыш абсолютно убеждён – А-Чэн добился бы всех достигнутых вершин и без оного. Благо Цзян Чэн в глазах племянника всегда останется героем, самым смелым и сильным - тем, на кого он во многом равняется. Лин даже руки в гневе складывает на его манер, это получается как-то само собой, непроизвольно – между прочим, многие подмечали, что заставляло А-Лина пылать от распирающей гордости! И как бы неловко А-Лин не ощущал себя за проявленную слабость, он сейчас не в силах перестать прокручивать в голове сентиментальные воспоминания.
Вовсе не хочется отрываться от дяди, но, когда тот его отстраняет, заглянув в глаза – А-Лин старается не отводить взгляд, хотя, конечно, быстрым жестом протирает покрасневшие от слёз веки, скрипнув зубами от собственной плаксивости. И жадного желания вновь возвратиться в детство, где дядя позволял ему порой забраться к нему на плечи. В те времена А-Лин вовсю непринуждённо гонял по всему Юньмэну, распугивая местных жителей своим капризным и несносным энтузиазмом. С ним никогда не стремились дружить окрестные детишки. Странно, что же в нём умудрились найти мальчишки из ордена Лань! Они его ужасно раздражают, разве нет? Эх…ни к чему себе лгать. Он уже не представляет, как бродил бы по лесам в поисках нечисти и приключений на свою пятую точку без этих двоих!

— Я так переживал! Почему... почему ты не предупредил хотя бы меня, хотя бы меня, черт возьми!?

Вполне закономерный вопрос, а также взволнованный голос дядюшки возвращает А-Лина на грешную землю. Он тяжело вздыхает, понурив голову и ощутив, как кровь треклято прилила к щекам. Впрочем, он всегда являлся для Цзян Чэна открытой книгой, как бы ни пытался пыжиться, мол, он давно уже большой, самостоятельный юноша! А сейчас он выглядит совсем ребёнком – маленьким, потерянным в этом огромном мире циничных пороков и грешных интриг.

- Не предупредил потому…потому, что поначалу я был страшно на тебя обижен… а потом, узнав истинное положение дел, меня уже терзал жгучий стыд за собственную нерасторопность!

Эта информация, вероятно, способна привести даже Цзян Чэна в некоторое замешательство - но тот, разумеется, молниеносно умеет принимать решения. Он уводит разбитого и морально и физически племянника в уютный уголок Пристани Лотоса, где А-Лин привычен бывать с младенческого возраста, страшно довольный, что туда был заказан путь всем другим.
Дядя удаляется за травами и мазями, невзирая на стремление А-Лина отнекиваться, мол, он стойко перенесёт полученные царапины и без лечения! Тем не менее, в искусстве упрямиться дядю А-Лину уж точно не обойти – посему, подросток примиряется с обстоятельствами.
Недолго пребывая в одиночестве, он с рассеянной грустью бездумно водит взглядом по знакомому убранству комнаты и видам из окна. Как же он всем сердцем тосковал по Юньмэну! Как же сильно ему недостаёт прежней возможности беззаботно гостить у дядюшки Чэна, когда вздумается, зная – тот, конечно, переломает ему все ноги, но всегда ему рад.
А теперь…что теперь? Цзинь Лин вынужден разрешать взрослые пугающие трудности, непосильным грузом внезапно обрушившиеся на его почти детские плечи. Он понятия не имеет, как поступать с бесчисленным множеством заумных бумаг, оставленные дядей Гуанъяо после…смерти. До сих пор непривычно, что того, за чьей спиной он то и дело прятался после учинённых проказ, больше нет. И им не суждено увидеться. А-Лину никогда не расспросить дядю, стал бы он на самом деле убивать его, взяв в заложники в том храме, или лишь запугивал присутствующих там заклинателей. Как не прознать и того, стал ли А-Лин наследником главы ордена Цзинь только потому, что никого другого, близкого по крови, у Гуанъяо не наблюдалось… не желал ли тот коварно раздавить сына ненавистного сводного братца бременем ответственности уже после своей безвременной кончины...или же по-своему верил в него? Странно…одновременно не понимать чаяний Ляньфан-Цзуня и при том постыдно по нему скучать. По моментам, когда вероломный злодей был для Лина просто милым дядей.
Ну а тётушка А-Су? Она так старалась окружить А-Лина бережной заботой, словно матушка. Он же несносно отмахивался от её женских «штучек», и уже не сумеет поблагодарить за всё, что та для него делала, не ожидая в ответ благодарностей.
Слава Демонам и Небожителям, в скором времени дядюшка Чэн возвращается – и у А-Лина при виде близкого человека, наконец, немного отлегло от сердца. Тем не менее, ему необходимо пояснить Цзян Чэну свой едва ли пристойный побег с церемонии, да и вовсе вопиющее поведение. Дяде ведь хватает сложностей и беспокойств – а А-Лин подливает масла в огонь своими порывистыми выходками! Но иначе он не мог. Ведь…

— Теперь по порядку, что сказали тебе... они?

- Дядя, я... повздорил с этими дурацкими советниками. На сей раз расфуфыренные индюки меня довели! И ужасно разозлили. Я подумал, что ты... что ты пока не желаешь меня видеть. Я так ждал, что ты придёшь на этот противный великосветский приём. А потом подслушал разговор этих недоумков. Оказалось, они не удосужились выслать тебе моё приглашение, хоть я ясно им повелел сделать это в первую очередь!

От внезапно накатившей досады и ярости лицо А-Лина то мертвенно бледнеет, то покрывается яркими пятнами негодования. И ему даже не столь уж обидно, что к его приказам в «золотом» клане относятся спустя рукава. Они ведь не стесняются отзываться непотребным образом даже о Цзинь Гуанъяо, на коего едва ли не молились так недавно. А теперь поносят последними словами при удобном случае, позволяя себе многозначительные взгляды и в сторону А-Лина. И что может сделать он, ребёнок, против этих пресыщенных всеми мыслимыми благами и умудренных опытом мерзких чиновников? Он понуро отмалчивался и не смел беспокоить дядюшку Чэна возникшими трудностями. Тому хватает головной боли и без него. Но, услышав, что советники посмели проигнорировать требование А-Лина первым делом пригласить дядюшку Чэна на пресловутый приём, он взорвался бешенством. Они заставили его по-настояшему испугаться, вдруг любимый дядя просто… не захотел прийти после всего происшедшего. Да к тому же поставили А-Лина в идиотское положение, словно, став главой ордена, он надумал задирать нос и отринуть от самого близкого человека. Манерно объяснили это необходимостью для нового молодого главы Ланьлин учиться принимать решения без помощи других людей. Зря надумали ему указывать. Ибо в нём, разрази их все громы и молнии, течёт горячая смесь двух ох до чего замысловатых кровей!

- Я немедленно призвал их к ответу и потребовал объяснений. Ну, ты же знаешь своего глупого племянника. Я, прямо скажем, немного вспылил. И торжественно пообещал отрубить головы этим "умникам". Ненавижу их! Всех ненавижу, кто пытается учинить между нами раздор. В тот момент мне действительно захотелось лишить их жизни. Но я ничтожество. Ведь всё-таки не смог и просто сбежал им назло, как жалкий трус!
А-Лина терзает убийственный стыд за то, что он вновь опозорил себя перед дядей. Как в тот день с дурацкой статуей на горе, где Лину не удалось разрубить на куски окаянно ожившую каменную глыбу в одиночку!
Грозящуюся было слегка накалиться атмосферу разряжает тихий скрежет по полу – Цзинь Лин, машинально навострив уши, тут же расслабляется, растянув на губах лёгкую полуулыбку. Немного виноватую, обескуражившую своей открытостью.

- Ой…тут ещё такое дело, дядя. Ты же не оторвёшь мне ноги за то, что прихватил Фею с собой? Её нельзя было там бросить. После…событий в храме Гуаньинь… она никак не придёт в себя. Я пробовал ненадолго оставить её одну, но она или забивается в угол, или норовит перекусить руку всякому, кто к ней неосторожно сунется.
События в храме…это мягко выражаясь. Если быть точнее – после того, как дядя Гуанъяо, что её подарил казалось бы любимому племяннику, и то и дело с мягкой кротостью трепал по ушам, хладнокровно повелел убить собаку.

- Дядя...знаешь, я страшно по тебе скучал. Скажи... как ты сам?
И Лин во все глаза смотрит на Чэна, обеспокоенным его внутренним состоянием.

Отредактировано Jin Ling (Среда, 8 июня 14:45)

+1


Вы здесь » The Untamed » Магистр дьявольского культа » Глубокий вздох в тишине ночной звучит


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно